Труды Лескова Л.В. Футуросинергетика: универсальная теория систем

Футуросинергетика:

универсальная теория систем

УДК 008.2
ББК 71
Л50
ISBN 5-282-02402-0
М.: Издательство «Экономика», 2005, -170с.

Аннотация Оглавление
Предисловие Литература

Аннотация

Книга содержит систематическое изложение основных принципов социо- и футуросинергетики — научных направлений, предметом которых является моделирование процессов социокультурной генетики и динамики на основе методов нелинейной науки. В рамках этого подхода рассмотрен ряд актуальных проблем современной мировой истории и истории России.

Предназначена для студентов и аспирантов, а также для научных работников.

Оглавление

Предисловие

Глава 1. Кризис традиционной науки

Глава 2. Общая теория систем
Глава 3. Диссипативный хаос и нелинейная наука
Глава 4. Теория самоорганизующихся систем
Глава 5. Синергетика исторического субъекта
Глава 6. Император Голем (синергетическая кратология)
Глава 7. Виртуалистика синергетики против виртуальности мифа
Глава 8. Постмодерн социального прогнозирования
Глава 9. Бифуркационное пространство XXI века
Глава 10. Наступает ли закат Века Науки?
Глава 11. Этика постиндустриального ноосферогенеза
Глава 12. Русская идея в ритмах бифуркаций

Литература

Предисловие

Главная отличительная примета нашего времени – все более рельефно проступающие сквозь ткань повседневного бытия признаки приближающейся катастрофы планетарного масштаба. Наступающий глобальный кризис носит системный характер и развивается одновременно по нескольким направлениям. Во-первых, это угроза экологического коллапса: потребляя больше 10% годовой продукции биоты, человечество уже нарушило условия устойчивости биосферы. А как показал саммит Земли, состоявшийся в августе-сентябре 2002г. в Йоханнесбурге, выработать стратегию перехода к устойчивому развитию, согласованную со всеми участниками, не удалось.

Во-вторых, это углубляющийся с каждым десятилетием разрыв по качеству жизни между благополучным «золотым миллиардом» и остальной частью человечества. Наиболее концентрированно это противоречие проявляется в том положении, которое в мировом сообществе занимают США, население которых составляет всего 3% численности человечества, но потребляет 60% мировых ресурсов и производит 35% загрязнений окружающей среды.

В-третьих, это геополитический и цивилизационный кризис. Руководство США придерживается стратегии униполярной глобализации, пытаясь подчинить себе экономическую, технологическую, политическую и культурную жизнь всей человеческой ойкумены. Эта политика встречает все возрастающее сопротивление во всех районах земного шара, приводя к незатухающим военным конфликтам, террористическим акциям, росту антиглобалистских, националистических, сепаратистских и фундаменталистских движений.

В-четвертых, это тяжелый антропологический кризис, сопровождающийся культурным разломом. Исчерпал себя импульс протестантской аскезы, четыреста лет поддерживавший мобилизационный настрой индустриальной цивилизации и выродившийся к настоящему времени в философию безудержного потребительства. Былой этос модерна, возросший на рационалистических идеях Ренессанса и Просвещения, перестал вдохновлять молодые умы, каждый новый век ищущие дорогу к истине. Ныне им больше по душе постмодернистские настроения равнодушия, растерянности и безысходности.

И наконец, в-пятых, это кризис традиционной науки, которая не смогла ни предсказать заблаговременно наступления системного эволюционного кризиса, ни разобраться в его причинах и корнях. И главное, не выходя за рамки традиционной научной парадигмы, не удается обосновать эффективную стратегию и концепцию преодоления глобального кризиса и перехода к модели устойчивого, самоподдерживаемого развития.

Все эти кризисные явления не обошли стороной и Россию. Более того, в некоторых аспектах разрушительных процессов, охвативших весь мир, на ее долю выпало в который уже раз оказаться впереди планеты всей.

Ясно поэтому, что поиск путей выхода на новые горизонты самодвижения человечества как в глобальном, так и в национальном масштабах следует начинать с выбора парадигмальных и дологических подходов к постановке и решению этого круга задач. Сам по себе такой подход не является чем-то новым. Именно так поступали Адам Смит, Давид Риккардо, Томас Гоббс, Огюст Конт и Карл Маркс, когда в свое время приступали к обоснованию экономических, политологических и социологических научных направлений. В качестве методологического ориентира им при этом служили идеи классического естествознания, развитые в трудах Ф.Бэкона, Галилея, Декарта и Ньютона.

Кризис, перед лицом которого оказались сегодня социальные научные дисциплины, объясняется прежде всего тем, что парадигмальный методологический потенциал, основанный на классической науке, перестал соответствовать значительно усложнившимся условиям общественного бытия. Насущно необходимо обновление этого потенциала. Решая эту задачу и следуя подходу А.Смита и других первопроходцев в сфере гуманитарных наук, целесообразно обратиться к современным достижениям в области неклассического и постнеклассического научного знания.

В первую очередь это идеи системного анализа и общей теории систем, развитые первоначально в работах А.А.Богданова, а потом Л. фон Берталанфи. Это нелинейные принципы в теории технологических циклов, открытые Н.Д.Кондратьевым. Это концепция универсального эволюционизма и ноосферогенеза, сформулированная В.И.Вернадским и позднее получившая развитие в трудах Н.Н.Моисеева. И наконец, это теория самоорганизующихся систем, или синергетика, приоритетные исследования в области которой выполнены И.Р.Пригожиным, Г.Хакеном и Э.Ласло.

Быть может, в качестве наиболее общего понятия, объединяющего методологический потенциал этих, хотя и близко родственных, но все же разных научных направлений, целесообразно предложить термин «универсальная теория систем» (УТС). Предмет исследования этой самостоятельной научной дисциплины состоит в моделировании современных социокультурных констелляций, их взаимодействия, динамики и переходных процессов, определении критериев устойчивого развития. В той части этих исследований, которая ориентирована на задачи прогнозирования социокультурной динамики и установления границ разработки неразрушающей стратегии развития, можно говорить о другом варианте самостоятельного научного направления – футуросинергетике.

За последние годы социо- и футуросинергетика превратились в активно развивающиеся научные направления, число оригинальных публикаций по тематике которых быстро растет. Однако систематизированные научные обзоры, а также специальные монографии, посвященные этим вопросам, отсутствуют почти полностью. Тем более нет и учебных пособий, которые позволили бы специалистам, ведущим исследования современных проблем социокультурной динамики, овладеть перспективным методологическим инструментарием нелинейной науки. Настоящая книга посвящена решению именно этой последней задачи. Она содержит систематическое изложение основных принципов и методологических приемов социо- и футуросинергетики, а также примеры их применения к анализу ряда современных актуальных проблем социокультурной динамики. Книга подготовлена на основании курса лекций по этим предметам, которые автор читал в 1994-2003 гг. на философском факультете Московского государственного университета и в Российской академии государственной службе при Президенте РФ.

Работая над проблемами, которым посвящена книга, автор имел возможность неоднократно вести их творческие обсуждения с докторами экономических наук Ю.В.Яковцом, В.И.Кушлиным, А.Н.Фоломьевым, Ю.М.Осиповым, докторами философских наук А.В.Ивановым, В.Г.Кузнецовым, А.П.Назаретяном, доктором физико-математических наук А.Е.Акимовым. Всем им автору приятно выразить искреннюю благодарность.

С удовольствием выражаю свою искреннюю и глубокую признательность за активное содействие в издании книги главному редактору издательства «Экономика» Полиевктовой Е.В. и редактору Поляк Е.С.

Литература

  1. Арнольд В.И. Теория катастроф. М.: Наука, 1990, 128с.
  2. Вернадский В.И. Биосфера и ноосфера. М.: Айрис-пресс, 2—3, 575с.
  3. Дульнев Г.Н. Введение в синергетику. СПб: Проспект, 1998, 255с.
  4. Кадомцев Б.Б. Динамика и информация. М.: УФН, 1997, 399с.
  5. Капица С.П.,, Курдюмов С.П., Малинецкий Г.Г. Синергетика и прогнозы будущего. М.: УРСС, 2001, 285с.
  6. Кара-Мурза С.Г. Истмат и проблемы Восток-Запад. М.: Алгоритм, 2002, 255с.
  7. Кудрин Б.И. Введение в технетику. Томск, 1991, 384с.
  8. Кун Т. Структура научных революций. М.: АСТ, 2001, 606 с.
  9. Курдюмов С.П., Князева Е.Н. Основания синергетики. СПб: Алетейя, 2002, 414с.
  10. Лесков Л.В. Нелинейная Вселенная: новый дом для человечества. М.: Экономика, 2003, 440с.
  11. Лесков Л.В. Синергетическая кратология. М.: Синтез, 2001, 94с.
  12. Лесков Л.В. Футуросинергетика России. М.: Экология непознанного, 1998, 172с.
  13. Лесков Л.В. Человек в ритмах истории. Мир психологии, 2003, №1, с.252-270.
  14. Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. СПб: Алетейя, 1998, 159с.
  15. Малиновский А.А. Тектология. Теория систем. М.: УРСС, 2000, 446м.
  16. Малинецкий Г.Г., Потапов А.Б. Современная проблема нелинейной динамики. М.: УРСС, 2000, 335с.
  17. Мелик-Гайказян Н.В. информационные процессы и реальность. М.: Наука, 1997, 191с.
  18. Мизес Л. Теория и история. М.: ЮНИТИ, 2001, 295с.
  19. Моисеев Н.Н. Расставание с простотой. М.: Аграф, 1998, 480с.
  20. Моисеев Н.Н. Универсум. Информация. Общество. М.: Устойчивый мир, 2001, 199с.
  21. Назаретян А.П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории. М.: ПЕРСЭ, 2001, 239с.
  22. Налимов В.В., Дрогалина Ж.А. Реальность нереального. М.: Мир идлей, 1995, 432с.
  23. Наука о науке. Под ред. В.Н.Столетова. М.: Прогресс, 1966, 423с.
  24. Новое в синергетике. Взгляд в третье тысячелетие. М.: Наука, 2002, 478с.
  25. Онтология и эпистемология синергетики. М.: ИФРАН, 1997, 159с.
  26. Поппер К. Объективное знание. Эволюционный подход. М.: УРСС, 2002, 384с.
  27. Постон Т., Стюарт И. Теория катастроф и ее приложения. М.: Мир, 1980, 607с.
  28. Прагматический натурализм в американской философии. М.: Российское гуманитарное общество, 2003, 103с.
  29. Прангишвили И.В. Системный подход и общесистемные закономерности. М.: Синтег, 2000, 521с.
  30. Пределы предсказуемости. М.: Центр Ком, 1997, 247с.
  31. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М.: УРСС, 2000, 312с.
  32. Пригожин И. Конец определенности. Ижевск: Регулярная и хаотическая динамика, 1999, 216с.
  33. Рассел Б. Искусство мыслить. М.: дом интеллектуальной книги, 1999, 240с.
  34. Самоорганизация и наука. Опыт философского осмысливания. М.: ИФРАН, 1994, 349с.
  35. Синергетика. Труды семинара. Под ред. В.А.Садовничего, С.П.Курдюмова, В.С.Степин. М.:: МГУ, 2000, 368с.
  36. Синергетическая парадигма. М.: Прогресс, 2000, 536с.
  37. Степин В.С. Теоретическое знание. М.: Прогресс, 2000, 744с.
  38. Урманцев Ю.А. Девять плюс один этюд о системной философии. М.: Современные тетради, 2001, 168с.
  39. Хакен Г. Синергетика. М.: Мир, 1985, 423с.
  40. Хакен Г. Тайны природы. Синергетика: наука о взаимодействиях. М.: Ижевск: 2003, 319с.
  41. Чернавский Д.С. Синергетика и информация. М.: Наука, 2001, 244с.
  42. Черныш В.И. Введение в экологическую кибернетику. М.: ЦАО, 1990, 568с.

Глава 1. Кризис традиционной науки

Исследование общих проблем социокультурной динамики начиналось во все времена и поиска ответа на три фундаментальных вопроса человеческого бытия:

  • Насколько жесткими являются причинно-следственные связи, действующие независимо от воли и желания людей, и в чем состоит механизм их проявления?
  • Чем ограничивается свобода воли человека и каково ее отношение к долженствованию?
  • Существуют ли объективные принципы, определяющие структуру и развитие социокультурных констелляций и позволяющие при их правильном использовании делать это развитие устойчивым?

Первые попытки найти ответ на эти вопросы, опираясь на научный подход, принадлежат античным философам Демокриту, Платону и Аристотелю. Первый из них провозгласил принципы абсолютно жесткого детерминизма: в мире не бывает событий, которые не определялись бы совершенно однозначно движениями и взаимодействием неизменных, неделимых и вечных первосущноствей – атомов. Если человеку может показаться, будто он волен в своих поступках и что вокруг него встречаются случайные события, то это объясняется невозможностью отследить все движения атомов, которые в действительности определяют все его мысли и намерения, а также исключают любые проявления случайности.

- Уж лучше признать всемогущество великих богов, чем считать себя тупой машиной, лишенной чувства и мысли! – воскликнул по этому поводу Платон и попытался предать огню сочинения своего оппонента.

Но так ли далеко от этого абсолютного детерминизма ушел сам Платон? А.Ф.Лосев определяет основной настрой античной культуры как фаталистически-героический космологизм.

В мире властвует судьба, у которой много имен: Мойра, Геймарене, Ананке. Гектор в «Илиаде» знает, что его ждет трагедия:

Твердо я ведаю сам, убеждаясь и мыслью и сердцем.
Будет некогда день, и погибнет священная Троя.

Погибать ему или нет – это вопрос судьбы, а его дело – быть героем. Абсолют для него – совершенный, прекрасно организованный космос. В этом космосе нет места личности, которая способна противостоять силам рока. И даже латинские слова «субъект» и «индивидуум» нельзя переводить как «личность»: первое из них, по свидетельству Лосева, соответствует русскому «объект», а второе – это тоже объект, но взятый в его неделимости.

Первый проект идеального общественного устройства был предложен Платоном. Это абсолютно жесткая система, где все роли распределены навсегда и с предельной определенностью. Платон попытался провести этот проект в жизнь, но тиран Сиракуз, который согласился на эксперимент, быстро разочаровался в идеях философа и продал его в рабство. К счастью, друзья быстро выкупили Платона.

Аристотель не принял утопию Платона. В книге «Политика» он предложил свой проект идеального общественного устройства. Человеческое общество в своем полном развитии, утверждал он, становится государством . Государство – это целостный организм, жизнь которого определяется законом ибо без закона человек – худшее из животных. Рабство обязательно, но рабами должны быть не греки, а варвары. Рабов добывают в войнах против тех, кто предназначен природой подчиняться высшим народам, но не хочет признать этого. Такие войны справедливы. Хорошо или плохо управляется государство – это зависит от этических качеств тех, кто находится у власти. Основная хозяйственная ячейка государства – это семья.

Аристотель был первым философом, разработавшим систему этики. В основе этой системы лежит доктрина золотой середины: добродетель есть среднее между двумя крайностями, каждая из которых является пороком. Например, щедрость – среднее между мотовством и жадностью, смелость – между трусостью и ухарством и т.п. Но можно ли согласиться со Стагиритом, когда он ставит правдивость между хвастовством и скромностью? И понятие справедливости у него тоже своеобразное: оно соответствует рабовладельческому обществу. Раб, писал Аристотель, - это одушевленный инструмент, добродетель для него невозможна.

Мировоззренческий переворот по сравнению с античной философией знаменовало христианство. Понятие о безличном космологизме было сдано в архив, его место занял догмат о Творце Вселенной как Вседержителе. «И сотворил Бог человека по образу своему, - сказано в Библии, - по образу Божию сотворил его». Но это подобие не следует понимать как телесное, прежде всего оно означает, что человек наделен способностями к свободе и к диалогу с Другим. В христианстве человек становится личностью. Добродетельным может быть и раб, причем не в меньшей степени, чем его господин. Правда, оценка добродетельности теперь меняется радикально. Если для Аристотеля гордость была добродетелью, а смирение – пороком, то христианство оценило их прямо противоположным образом. Моральные достоинства человека теперь объявлены высшей ценностью, а интеллектуальные, которые Платон и Аристотель ставили выше всего, - несущественными.

Радикально изменилось и отношение к природе, которую античные философы рассматривали как отражение вечного и гармоничного космоса. Теперь человек следовал завету Бога, который в первых стихах Библии сказал Адаму и Еве: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю и обладайте ею, и владычествуйте над всею землею и над всяким животным, населяющим ее. Человек ощутил себя полновластным хозяином земли, которая теперь воспринималось как бездушный мир. И уже в этих настроениях были заложены зерна грядущих экологических кризисов.

Однако в христианском мировоззрении было заложено внутреннее противоречие, которое не удалось снять и в последующие века богословской мысли. Логически непреодолимая апофема заключалась в противопоставлении тезиса о свободе воли и догмата предопределения. Этот догмат требовал от человека, только что получившего дар свободы, покорности божественной воле, обещая ему взамен посмертное блаженство в Граде небесном. Лейбниц попытался снять это противоречие, предложив парадигму предустановленной гармонии: установленный Богом порядок существует, а человек своим поведением реализует именно его закономерности. Но дать ответ на вопросы, почему человек следует именно этим закономерностям и кто контролирует его действия, он не сумел.

По-иному попытался разобраться в этом клубке противоречий Кант. Свобода должна существовать, писал он в «Критике чистого разума», поскольку без нее не может быть добродетели, а значит, также справедливости и счастья, которые пропорциональны добродетели. Моральный закон, следование которому является условием справедливости, Кант выводит за пределы богословия, относя его происхождение к первоначальным свойствам чистого разума. Отсюда следовал его знаменитый категорический императив: поступай по такой максиме, которую ты хотел бы видеть всеобщим законом.

Существовало и еще одно мировоззренческое направление, по которому шло постепенное размывание первоначальной христианской ментальности: тезис о том, что мир природы лишен живой души, открывал дорогу его автономному, независимому от теологии описанию и тем самым таил в себе опасность атеизма. «Бог может производить природные явления даже без природы, - рассуждал по этому поводу Фома Аквинский, - но он не желает действовать помимо природы, т.к. хочет сохранить порядок в вещах». Слабость этих аргументов очевидна. Поэтому Лютер попытался перейти в решительное наступление против атеистического натурализма: «Госпожа очаровашка, нос картошкой, Природа заявляется и смеет тявкать на своего Бога и уличать его во лжи». Не верится, чтобы подобные рассуждения могли удовлетворить и самого великого реформатора христианской религии: из всех возможных аргументов в споре брань всегда была самым слабым.

Наиболее революционным образом снять все эти противоречия попытался Спиноза. Провозгласив принцип «Бог это и есть природа», он вернулся к предельно жесткому детерминизму. Таких вещей, как свобода воли и случайность, в мире не существует. Нет также ни индивидуальности, ни личного бессмертия, возможно лишь все более полное слияние с божественно творящей природой – natura naturans. Как же в таком случае быть с моралью? Отвечая на этот вопрос, Спиноза следует Платону: если человек правильно понимает обстоятельства и действует мудро, то он будет счастлив даже если другим эти обстоятельства покажутся несчастливыми. Высочайшая добродетель, писал он, состоит в познании Бога.

Идеи Спинозы воспринял 350 лет спустя Эйнштейн, но современники их не приняли. Первым среди них надо назвать Декарта, которого справедливо называют основателем современной философии. Научная парадигма Аристотеля состояла в противопоставлении мира природы миру искусственному, рукотворному. Первый из них подлежал ведению науки, которую Аристотель называл физикой (от греческого physis – природа) и которая должна была изучать сущность и смысл объектов природного мира. Очевидно, такое понимание предмета физики в корне отличается от современного: сегодня мы начинаем ее изучение с механики, которая, по Аристотелю, имела дело исключительно с продуктами ремесел или искусства.

Декарт совершенно переменил соотношение между этими понятиями. Для него природное ничем не отличалось от искусственного, он объявил всю Вселенную системой механизмов, бесконечно более сложной, чем часы, но устроенной по тому же самому принципу. Бог у Декарта выступал в роли искуснейшего часовщика и величайшего мастера механизмов. А потому задача науки, по Декарту, состояла в том, чтобы выявить причины всех вещей и создать проект часов, которые будут показывать то же самое время, что и природные часы, созданные Творцом. При этом не имеет значения, что их шестеренки и пружинки будут взаимодействовать не так, как в природе – ведь часовой механизм можно собрать по-разному, - важна синхронность их хода, иными словами, правильное описание работы механизмов Вселенной. Различие между обоими часами несущественно.

Это была парадигма пробабилизма. Истинные причины процессов, происходящих во Вселенной, могут быть иными, для объяснения реальности достаточно построить гипотетическую модель.

«Hypotheses non fingo» - «гипотез не измышляю», - заявил его главный оппонент Ньютон. Великий физик лукавил: искусством выдвигать научно обоснованные гипотезы он владел в полной мере. Но пустое злоупотребление гипотезами было для него неприемлемым. Он провозгласил физику принципов, позволившую ему сформулировать целостную систему фундаментальных законов, с помощью которых можно строить количественные модели реальности. Созданная на этой основе картина классического миропредставления оставляла Богу скромную роль перводвигателя, запустившего в ход мировой механизм Самому Ньютону этого представлялось недостаточным и он пытался представить введенный им в физику образ Абсолютного Пустого Пространства как Sensorium Dei – «чувствующе Бога». Но сто лет спустя Лаплас, завершивший работу по созданию классической механики, заявил: в гипотезе о Боге я не нуждаюсь. Классическое естествознание окончательно разорвало связь с теологией.

Но за этот разрыв пришлось заплатить немалую цену: человек был низведен на роль зрителя, находящегося на галерке великого театра мироздания и не принимающего никакого участия в тех сценах, которые перед его глазами разыгрывались на сцене космического театра.

Закон всемирного тяготения, сформулированный Ньютоном, был величайшим достижением человеческого гения. Но в эпистемологическом смысле его содержание знаменовало торжество редукционизма, потому что заключалось в сведении сложного к простому. Столь же великим научным достижением явились и Ньютоновы уравнения классической механики. Но они ограничивали возможности моделирования реальных физических процессов линейным приближением.

Случайности в этом мире классической механики не оставалось места. Лаплас писал по этому поводу, что если бы некое разумное существо получило в свое распоряжение информацию о значении для данного момента времени координат и импульсов всех объектов во Вселенной, то пользуясь уравнениями механики, оно смогло бы вычислить с высокой точностью, каким было состояние всех этих объектов в прошлом и каким оно будет во все последующие времена.

Развивая эти рассуждения до конца, можно было бы подумать, что мы возвращаемся к абсолютному детерминизму Демокрита, отрицавшему возможность свободы воли. Положение спасал принцип дихотомии res extensa – res cjogitans (мир вещей – мир духа, сознания), провозглашенный Декартом. Первый из этих миров был вписан в пространственные координаты, второй, нематериальный, существовал вне геометрии Вселенной. А потому если мир вещей управлялся законами механики, то второй был от них свободен.

Правда, свобода человеческого духа абсолютно свободной не была: ее ограничивали божественная воля и принципы этики, предписанные этой волей. Добровольное ограничение личной свободы и личных желаний требованиями этих дарованных свыше принципов снимало излишнее бремя ответственности и к тому же давало спокойную уверенность в грядущем вознаграждении. На этой основе постепенно сложилась та этическая система, которую триста лет спустя Макс Вебер назвал протестантской этикой и которая прослужила одной из предпосылок формирования капиталистического хозяйства.

Достоинство этого образа человеческого космоса, сформировавшегося на основе классического миропредставления, состояло в его ясности и доступности для понимания со стороны людей даже не очень просвещенных. Неудивительно, что эта картина мира продолжает сохранять свою привлекательность даже и теперь, в начале XXI века.

Не приходится удивляться и другому: эти успехи классического естествознания вдохновили основоположников экономики, политологии и социологии. Платон и Аристотель, расходясь в деталях, описывали социальные и политические процессы как природные явления и в качестве своей главной задачи ставили поиск условий установления равновесия, когда реализуется форма гармоничного общества – античного полиса. Первым по новому пути пошел Томас Гоббс, который использовал механистический взгляд на природу, введенный Галилеем и Декартом. Воспользовавшись физической идеей о воздействии механического импульса на материальные тела, Гоббс предположил, что то же самое происходит и в обществе с тем отличием, что в роли импульсов выступают человеческие эмоции. Если в физических системах равновесие достигается в соответствии с линейным принципом суперпозии, то в общественной жизни, по Гоббсу, тот же результат реализуется как сумма индивидуальных действий, а руководящую роль выполняет при этом абсолютный суверен, государство, или Левиафан, как его назвал Гоббс.

Те же идеи механистической картины мира вдохновляли и младшего современника Гоббса Джона Локка, явившегося основоположником политического либерализма. В своих «Трактатах о правлении» он следовал идеям «несравненного господина Ньютона». Взгляды Локка на природу власти основаны, как и у Гоббса, на рационалистическом учении об общественном договоре. Новое у него состоит в обосновании концепции разделения властей – законодательной, исполнительной и судебной. Следующие отсюда идеи либерализма означали религиозную терпимость, ценность личности, защиту индивидуализма.

Основоположник физиократической школы в экономике Франсуа Кенэ вдохновлялся декартовскими принципами равновесия и линейности. Экономическую систему он представил как модель заводного механизма со входом и выходом. Это была в чистом виде конструкция картезианской механики.

В отличие от своего французского коллеги англичанин Адам Смит следовал теории Ньютона и ввел его метод в экономику и этику. В картезианской физике все события объясняются с помощью контактных эффектов. Ньютон в отличие от этого рассматривал Вселенную как систему материальных тел, находящихся в состоянии динамического равновесия, которое определяется универсальным законом всемирного тяготения – невидимой силы, действующей между материальными телами. Все микроэффекты, таким образом, контролируются макроэффектом – невидимой рукой гравитации. Перенося эту логику в область экономики, Смит предположил, что здесь тоже действует свой макроэффект, обеспечивающий согласование частных микроинтересов – это невидимая рука рынка. В итоге в экономике возникает равновесие между спросом и предложением.

Завершая работу по созданию классической механики, Лаплас провозгласил постулат жестких причинно-следственных связей, действующих в природе. Позднее этот постулат получил название принципа лапласовского детерминизма. Обобщая перенос этого принципа в сферу социокультурной динамики, Джон Стюарт Милль писал: «Возмущающие причины имеют свои законы и из этих законов природу и степень возмущений можно предсказать a priori. Влияние специальных причин можно затем учесть дополнительно или вычесть из общих». Это была парадигма линейности: малые причины вызывают малые эффекты и только большие – значительные.

Руководствуясь этим постулатом лапласовского детерминизма, а также принципом индукции, прочно усвоенным английскими учеными, Милль разработал собственную этическую систему, которую назвал утилитарианизмом. Развивая идеи Эпикура, он формулирует принципы вычисления удовольствия и наибольшего счастья, пытаясь придать им некую полуколичественную классификацию. Но далее тривиального утверждения, что добро – это наибольшее счастье для наибольшего количества людей логика Милля не привела.

Математический метод Ньютона увлек Т.Мальтуса, который построил первую модель народонаселения и экологической безопасности. Он предположил, что поскольку рост численности населения можно аппроксимировать геометрической прогрессией, а производство пищи – арифметической, то конечный кризис неизбежен. За крайние выводы, которые сделал из своих расчетов Мальтус, ему порядком досталось от многочисленных критиков. Однако его теория вдохновила Ч.Дарвина создать свою теорию естественного отбора.

Влияние классических принципов редукционизма, детерминизма и линейного моделирования отчетливо прослеживается и в теории стоимости Д.Рикардо, и в социологии О.Конта.

Воспитанный на гуманистических идеях Просвещения и провозгласивший принцип свободы личности, которая определялась условием освобождения всех, Маркс в такой степени увлекся логикой своей теории, которая казалась ему безупречной, что не заметил, к какому убийственному для нее выводу приводит последовательное применение этой логики: человек переставал быть личностью, а превращался в общественную функцию.

Вот в каких выражениях комментировал это превращение сам Маркс: «Лишь когда действительный индивидуальный челвоек вберет в себя абстрактного государственного гражданина… и в своей эмпирической жизни станет родовым существом, лишь когда человек свое forces propres познал и организовал как силы общественные и потому уже не отделяет общественных сил от себя в виде политической силы, - лишь тогда совершится человеческая эмансипация». Яснее не скажешь: в качестве цены за свободу Маркс назначает человеческую индивидуальность, личность. Эмансипация по Марксу – это превращение человечества в муравейник или пчелиный рой.

Принимая этот подход, логично было дать определение свободы всего лишь как осознанной необходимости. После такого признания оставалось сделать заключительный шаг и привести в соответствие с учением Маркса принципы этической системы. Эту работу проделали Ленин, Троцкий и Сталин, которые в своих речах и статьях неоднократно повторяли: мы в детские сказочки о вечной нравственности не верим, для нас нравственно все то, что способствует победе социалистической революции. И только образованный Троцкий, которого, видимо, смущало опасное сходство этого лозунга с девизом иезуитов «цель оправдывает средства», подчеркивал: то, что действительно способствует.

Несмотря на эти недостатки, в течение почти ста лет после работ Маркса социология развивалась в значительной мере как комментарий к его идеям или как попытки их оспорить. Работы сторонников идей либерализма по глубине анализа не могли конкурировать с трудами тех, кого независимо от их собственного мнения можно было бы назвать постмарксистами (или, если угодно, антимарксистами). Диалог с Марксом оказался исключительно плодотворным. Но во всех случаях эпистемологическая триада «редукционизм – линейность – жесткий детерминизм» оставалась неизменной и принималась как нечто само собой разумеющееся и не требующее особых пояснений.

При всех ее эпистемологических и методологических слабостях теория Маркса по сравнению с прочими социологическими учениями XIX в обладала тем важным преимуществом, что позволяла строить в целом адекватные модели капиталистического общества на домонополистической стадии его эволюции. Однако по мере дальнейшего развития индустриальной цивилизации и усложнения ее структуры эта теория стала все менее соответствовать реальности и ее прогнозная сила в значительной степени ослабела. Все более значительную роль начинала играть принципиальная ограниченность классической эпистемологической триады. Та модификация марксистской теории, которую Ленин и в еще большей степени Сталин выдавали за ее развитие применительно к новым историческим условиям, на деле означала существенный отход от первоначальных идей самого Маркса.

В основе сталинской модели индустриального сверхобщества лежал не столько научный прогноз, сколько директивный план, охватывающий всю хозяйственную жизнь страны. Из теории управления следует, что система регулирования такого масштаба не должна уступать по сложности самому объекту управления, т.е. стране в целом. Это, очевидно, невозможно. В этой связи вспоминается притча, придуманная Борхесом. Однажды китайскому императору захотелось получить точную карту своего государства. В итоге его империя разорилась, потому, что подданные стали заниматься только составлением карт, а на остальные дела у них не оставалось времени.

Независимо от продолжения этих работ философы XIX и ХХ в.в. продолжали поиск ответа на вопрос, что такое свобода. Артур Шопенгауэр признал свободу центральным вопросом философии, но попытавшись составить перечень препятствий к ее достижению, пришел к парадоксальному выводу, что собственное содержание этого понятия равно нулю. Фридрих Ницше восстал против рабской морали христианства и провозгласил пришествие Сверхчеловека, свободного от пут обычной нравственности. Эрих Фромм показал, что определение свободы из самой себя невозможно и на практике она означает отрицание чего-либо. «Бегство от свободы» - назвал он свою книгу. Серж Московичи в своей монографии «Век толп» согласился с Фроммом и показал, что человеку массы всегда хочется избавиться от излишней свободы – а вместе с тем и от ответственности. А еще раньше те же проблемы исследовал Ф.М.Достоевский в гениальной «Легенде о Великом Инквизиторе».

Подводя итоги нашему анализу, мы приходим к выводу, что в рамках классической миропредставления проблемы причинности и свободы не могут получить удовлетворительного решения. Как показывает опыт, не удалось создать и целостных социально-экономических теорий, адекватных сложному ходу реальных исторических процессов в ХХ в. и особенно в его второй половине.

Причины возникших трудностей состоят в исходных методологических постулатах, которыми руководствовались классики традиционной науки. Это в первую очередь принципы линейности, лапласовского детерминизма и редукционизма, которые были положены в основу практически всех теорий социокультурной динамики, активно развивавшихся вплоть до середины ХХ в. Это не означает, что все подобные теоретические модели были тупиковыми, напротив, некоторые из них – и в первую очередь это относится к марксовой теории капиталистической формации – показали хорошее соответствие реальному ходу истории. Но в силу отмеченных органических недостатков даже такие теории не могли иметь универсального характера. Их действие было локальным и распространялось только на сравнительно небольшой промежуток исторического времени. Ясно поэтому, что дальнейшее продвижение вперед может быть осуществлено лишь на основе выхода за границы классической методологической парадигмы.

Кроме того, в ХХ в. темы социокультурных изменений стал заметно обгонять скорость модернизации эксплицитных теоретических моделей. Социальная реальность изменялась быстрее, чем возможности ее теоретического отображения.