Труды Лескова Л.В. Примет ли нас XXI век. Предвидение в диалогах

Примет ли нас XXI век. Предвидение в диалогах

УДК 338.97.009<20>
ISBN 978-5-98597-111-8
М.:«Издательство МИСК», 2009.

Аннотация Оглавление
Авторское предисловие Послесловие
Литература Загадка неизданной книги

Аннотация

В книге выдающегося российского ученого-энциклопедиста, академика РАЕН, профессора Лескова анализируются проблемы глобального и национального российского кризисов и пути их преодоления. Для исследования этих проблем выбран своеобразный метод «бесед» с выдающимися русскими и зарубежными учеными, философами, писателями и поэтами XIX и XX в.в. Основной вывод из этих «бесед» состоит в том, что хорошо аргументированные предостережения, высказанные заблаговременно против ошибочных исторических решений, не были услышаны. Каждый раз это приводило к катастрофическим последствиям. Поскольку такие ошибки совершала и совершает политическая элита, в книге рассмотрен вопрос о механизмах власти и способах предотвращения в XXI веке подобных ошибок, последствия которых в современных условиях могут носить непоправимый характер.

Книга написана ярким литературным языком и представит несомненный интерес для широкого круга читателей – ученых и преподавателей, политических и общественных деятелей, журналистов и студентов, всех интересующихся судьбой России.


Книга в 300 с лишним страниц, ставящая своей задачей разобраться, почему мы так бедственно и бестолково живем, и что можно сделать для того, чтобы изменить нашу жизнь к лучшему. Имеется в виду в первую очередь, конечно, Россия. Книга написана в оригинальном жанре «бесед» автора с выдающимися деятелями человеческой цивилизации. Сам автор определяет жанр книги как «предвидение в диалогах». Л.В. Лесков решил выбрать себе в «собеседники» великих личностей, в то или иное время оказавших заметное влияние на ход человеческой истории.

Задавая виртуальные вопросы Аристотелю и Данте, Пушкину и Платону, Булгакову (как писателю Михаилу Афанасьевичу, так и философу Сергею Николаевичу), Канту и Достоевскому, Ницше и Сталину, а также многим другим, как известным всем со школьной скамьи, так и тем, чьи имена оказались преданными забвению, автор незаметно делает их нашими современниками, размышляет о том, какие уроки они могли бы преподать каждому из нас.

Необычные «собеседники» порой предстают перед читателем в довольно непривычном виде. Например, в книге есть глава «Пушкин и философия хозяйства», где Александр Сергеевич выступает в роли своеобразного советника по экономическим вопросам, или «Менделеев дает советы Государственной Думе», где знаменитый открыватель периодической системы химических элементов оказывается еще и талантливым стратегом, чьи советы по обустройству общества, к сожалению, не были услышаны. Мы оказываемся то «в сетях нравственного императива», вместе с автором переосмысливая наследие Ф.М. Достоевского, то на балу у Сатаны, изучая своеобразное «Евангелие от Воланда»… И всякий раз понимаем: а ведь всё это – про нас, про нашу жизнь. Увы, мудрые советы и прогнозы крупных мыслителей, которых Л.В. Лесков зовет в «соавторы», оказались неоцененными не только их современниками, но и потомками. Анализируя смысл софиологии Булгакова, космизма Циолковского, учения о «длинных волнах» Кондратьева или пневматосфере Флоренского, автор доказывает, что многое в их идеях по-прежнему актуально.

Книга предназначена для широкого круга читателей – для всех тех, кому не безразлична судьба отечественной науки и всей России. Как и все последние книги Л.В. Лескова, «Примет ли нас 21 век?» носит мировоззренческий характер. Вслед за такими крупными мыслителями, как Циолковский, Чижевский, Флоренский, Вернадский, Моисеев, Налимов, автор продолжает традиции русского космизма, порой используя хорошо известный ему язык точных наук для философского осмысления мира, в котором мы живем.

Хотелось бы надеяться, что читателями книги окажутся, в том числе, люди, принимающие по-настоящему ответственные для страны решения. Ведь именно они могут воспользоваться советами и предостережениями, которые содержит эта книга, и вывести свою страну, свой народ с тупиковых путей эволюции на большую дорогу устойчивого развития.

Наталия Лескова.

Оглавление

Аннотация

Предисловие

Яковец Ю.В. 21 век не приемлет позднеиндустриального общества

Авторское предисловие

Часть 1. Завтра может быть поздно

1.1 Не содержит ли разум гена суицида?

1.2 Переживет ли западная цивилизация XXI столетие?
1.3 Взлеты и падения Русской идеи

Часть 2. Тяжелые шаги Медного Всадника

2.1 Предупреждали

2.2 Державный шаг Утопии
2.3 Что значил Ленин в истории России?
2.4 Под прессом кратологического поля
2.5 Сталин: феномен абсолютной власти
2.6 Голем сам по себе

Часть 3. Яркие вспышки света в тумане

3.1 А.С. Пушкин и философия хозяйства

3.2 Д.И. Менделеев дает советы Государственной Думе
3.3 Всеобщая организационная наука
3.4 Длинные волны Н.Д. Кондратьева
3.5 Скрытый смысл софиологии С.Н. Булгакова
3.6 Последнее предвидение Питирима Сорокина
3.7 На пути к новой парадигме

Часть 4. Человек и мир

4.1 Что есть истина?

4.2 В сетях нравственного императива
4.3 Человек в конструкции Универсума
4.4 Космокреатика А.Л. Чижевского
4.5 Становление ноосферы по В.И. Вернадскому
4.6 О героическом энтузиазме

Часть 5. Катастрофы можно избежать

5.1 Еще не вечер

5.2 Крушение идеологий
5.3 Послесовременное мироощущение
5.4 Виртуалистика XXI века
5.5 На пути к новым горизонтам
5.6 Синергизм: после постмодерна
5.7 Контуры постиндустриального общества
5.8 Работа мысли — напряженная и плодотворная
5.9 Шанс для России

Послесловие

Литература

Приложения

1. Лескова Н.Л. Загадка неизданной книги

2. Яковец Ю.В. Завещание последнего энциклопедиста 20 века

3. Казютинский В.В. Футуросинергетика Л.В.Лескова: предупреждение человечеству

21 век не приемлет позднеиндустриального общества

Осенью 2008 года неожиданно выяснилось, что наступивший XXI век не приемлет преобладавшего в течение двух столетий индустриального общества, вступившего в конце своего жизненного цикла в стадию загнивания и нарастающего паразитизма. Не приемлет производительных сил, основанных на хищнической эксплуатации природных, трудовых и интеллектуальных ресурсов. Не приемлет экономического строя, пропитанного духом наживы, неолиберальной модели глобализации, усугубляющей пропасть между богатством и бедностью. Не приемлет геополитического устройства, основанного на насилии и милитаризме, на гегемонии и диктате отдельных стран и цивилизаций. Не приемлет преобладающего на западе в течение пяти веков и навязываемого всему миру с помощью мощных информационных потоков чувственного социокультурного строя с его потерявшей прогностическую силу наукой, прагматизированным узколобым образованием, разложением нравственности.

Но не для всех такой «поворот от ворот» нового века стал неожиданностью. Его в течении почти столетия предвидели выдающиеся российские мыслители – Питирим Сорокин и Николай Кондратьев, Александр Богданов и Николай Бердяев, Владимир Вернадский и Никита Моисеев, предсказывали и современные российские научные школы – русского циклизма, интегрального макропрогнозирования, а также современная цивилизационная школа.

Блестящий представитель этих научных школ Леонид Васильевич Лесков принадлежал к когорте героических энтузиастов в науке, был энциклопедистом ХХ века. О его деятельности и наследии подробнее читатель узнает из приложения к настоящей книге, на сайте портала «Новая парадигма» (www.generations.newparadigm.ru.) и на его личном сайте www.leskovlv.ru.

Недавно дочь Л.В. Лескова Наталия обнаружила в его архиве неопубликованную книгу «Примет ли нас XXI век?», написанную им и подготовленную к печати в 2004-2005 годах, когда Леонид Васильевич уже знал, что обречен. Он мобилизовал свой могучий интеллект и успел написать пять книг, одна из которых сейчас публикуется в авторской редакции, без каких либо смысловых поправок и изменений. Мы публикуем ее к 120-летию Питирима Сорокина – основателя теории интегрализма и учения о социокультурной динамике (оценка его последнего предвидения читатель найдет в книге) и к 10-летию Международного института Питирима Сорокина – Николая Кондратьева, одним из основателей и активным деятелем которого был Л.В. Лесков.

Чем знаменательна эта книга? Чем она отличается от десятков российских и зарубежных книг, посвященных предвидению будущего?

Во-первых, она представлена в оригинальной форме диалога с десятками российских и зарубежных ученых различных отраслей знания, писателей и поэтов, государственных деятелей разных стран и эпох. Это синтез интеллектуального потенциала планеты и в то же время шаг вперед в осмыслении конвульсий старого мира, в недрах которого зарождается новое общество.

Во-вторых, это яркий пример применения футосинергетики – нового течения прогностической науки, основоположником которого является Л.В. Лесков. По существу это одна из модификаций разработанной российскими учеными и использованными в ряде долгосрочных прогнозов методологии интегрального макропрогнозирования, синтезирующей и развивающей идеи выдающихся российских мыслителей – Николая Кондратьева, Питирима Сорокина, Владимира Вернадского, Никиты Моисеева, Василия Леонтьева.

В-третьих, несмотря на жесткую критику позднеиндустриального общества и российских неолиберальных реформ, книга оптимистична по своему настрою. Она показывает путь в будущее для человечества и исторической шанс для России оказаться на магистральной линии этого пути. Это голос мудреца, обращенный к поколению, призванному реализовать оптимистический сценарий становления гуманистически-ноосферного постиндустриального общества.

В-четвертых, это талантливый образец менталитета, свойственного потомственному российскому интеллигенту, соединяющему креативность научного мышления, многогранного проникновения в истину с широтой познания, с использованием наследия российских и зарубежных поэтов, писателей, мыслителей, с сочным, красивым литературным языком и увлекательным стилем изложения. Знакомство с этой книгой – настоящая школа для ученых, мыслителей, политиков, бизнесменов нового поколения, поколения 20-х годов XXI века, к которому переходит ответственность за принятие и осуществление стратегических решений, выводящих мир и Россию из кластера кризисов начала ХХ1 Предисловие века и ведущих к гуманистически-ноосферному обществу и многополярному мироустройству, основанному на партнерстве цивилизаций. Одной из вех на этом магистральном пути будет богатое идеями наследие Леонида Васильевича Лескова, его научное завещание, представленное в настоящей книге. Трансформированное на основе этих идей, общество примет XXI век.

Ю.В. Яковец
Профессор, академик РАЕН,
Президент Международного института
Питирима Сорокина – Николая Кондратьева.
Январь 2009 г.

Авторское предисловие

Древним грекам было хорошо: у них был Дельфийский оракул. И чтобы не ошибиться, принимая ответственное решение, им достаточно было посоветоваться с Сивиллой.

Случались, правда, недоразумения. Один античный царь задумал что-то отвоевать у своего соседа. Запросив предварительно мнение оракула, получил ответ, что если начнет войну, то погибнет великое царство. Соседнее царство считалось как раз великим. А потому наш герой, долго не раздумывая, принялся за дело — и потерпел жесточайшее поражение. Утратив царский венец, он обратился с рекламациями к оракулу. «В чем, собственно, дело, — удивилась Сивилла, — разве твое царство не было великим?»

Потом, конечно, оракулам верить перестали. В ход пошли другие принципы. Император французов Наполеон, например, придерживался простого правила: «Главное, ввязаться в драку — а там посмотрим!» И ему все время везло, пока, наконец, при Ватерлоо фортуна от него не отвернулась. Тогда он решил сдаться в плен англичанам, и они отправили его доживать дни на далекий остров Святой Елены. Зря он так поступил: лучше бы ему сдаться не англичанам, а русским — наш оккупационный корпус стоял во Франции до 1818 г. Император Александр, наверное, был бы по отношению к нему менее жесток, может быть, даже назначил бы его губернатором куда-нибудь в Урюпинск.

В XX в. тоже было немало героев, которые не доверяли оракулам и предпочитали руководствоваться принципом Наполеона. У нас на этом поприще отличился Михаил Сергеевич Горбачев. Он любил принимать много решений, а потом наблюдать, как процесс пошел. Ему, правда, в отличие от императора французов фатально не везло: процесс у него всегда шел не в ту сторону, все его замыслы без единого исключения закончились провалом. Впрочем, одно исключение, возможно, все-таки было: ему удалось развалить цитадель коммунизма — Советский Союз. Однако о том, что именно такой замысел у него и был еще до студенческих лет, Горбачев рассказывал в своих лекциях, когда все уже было позади. Так что можно ему и не верить.

В том же ключе действовал и его преемник. Спустившись с танка, на который он взобрался у стен Белого дома, он призвал команду Гайдара, Чубайса, Немцова, Кириенко — «мальчиков в коротких штанишках» по определению Хасбулатова и «гигантов демократии», как их оценили в США. Эта команда бодро взялась за дело, пообещав, что через два года мы будем жить, как в Америке. Чего они добились в действительности, мы знаем слишком хорошо.

Но хватит черноватого юмора, поговорим серьезно. И тогда сразу становятся замешанными, по крайней мере, три обстоятельства. Первый: народ в России вымирает, и если темпы сокращения его численности не удастся снизить, то к концу XXI в. на том географическом пространстве, которое называется Россия, будут жить совсем другие люди. Второе: то же самое, по разным оценкам, к концу века может ожидать и западную цивилизацию. И, наконец, третье, быть может, самое важное: если не удастся снизить техногенное давление на окружающую среду, то может исчезнуть — и уже не в конце века, а раньше — та экономическая ниша, которую занимает на Земле биологический вид «человек разумный».

Можно подумать, что нам не хватает оракулов, которые подсказали бы, каким образом удастся избежать этих трех катастроф. Но оракулы нам и не нужны. У нас есть наука, эксплицитный и прогнозный потенциалы которой достаточно высок, чтобы сформулировать концепцию и стратегию преодоления этих кризисных ситуаций и перехода к устойчивому будущему, как в глобальном, так и в национальном масштабе. Поэтому реальная проблема состоит в другом: политическая элита, наделенная полномочиями принимать судьбоносные решения, не умеет выслушивать научных рекомендаций. Или же подбирает себе таких консультантов, которые чаще смотрят не вперед, а назад. Толку от их советов немного, только одна видимость опоры на науку.

Эта тревожная ситуация определила замысел и план этой книги. Она написана для того, чтобы показать, как опасно не прислушиваться к голосу науки и, напротив, как было бы хорошо, если научиться своевременно это делать. Реализуя этот замысел, в первой части книги рассматриваются некоторые аспекты современного глобального кризиса, а также того, перед лицом которого оказалась Россия. И показано, что без нового научно-технологического прорыва справиться с этими проблемами не удастся.

Сегодня принято считать, что многие решения, которые принимались в нашей стране, начиная с 1917 г., были ошибочными и приводили к тяжелым последствиям. Задача второй части книги состоит в том, чтобы, во-первых, показать, что этим решениям предшествовали очень серьезные предостережения, которые не были учтены, а во-вторых, проанализировать некоторые неочевидные особенности и последствия этих ошибок.

В третьей части рассказывается об открытиях, сделанных русскими учеными главным образом в советское время. Если бы правящие круги Советского Союза прислушались к голосам этих ученых и внесли соответствующие коррективы во внутреннюю политику, то судьба страны была бы иной. Советский Союз продолжал бы существовать в качестве одной из ведущих мировых держав, а те проблемы, которые привели к его гибели, были бы своевременно разрешены. Все это превосходный урок для наших современников.

Четвертая часть книги касается главным образом вопросов нравственности и миропредставления. Материалы, представленные в этой части, имеют самое непосредственное отношение к содержанию предыдущих частей: именно «сбои» в системе ценностных и смысловых установок и в общественном мнении, и в особенности в среде политической элиты служат тем фоном, на котором совершаются непростительные ошибки и процветает глухота к предусмотрительный мудрости. И это тоже урок.

Итоговая, пятая часть книги написана с той целью, чтобы обратить внимание на современные научные достижения, уровень которых достаточно высок для того, чтобы, опираясь на них, избежать новых непоправимых ошибок и обосновать стратегические решения, сводящие к минимуму риск выхода на тупиковые эволюционные сценарии. И, следовательно, ключевой вопрос снова в том, будет ли на этот раз услышан голос науки или в который уже раз не достанет нам нравственной ответственности и образованности.

Удастся ли разрешить традиционный конфликт между самоуверенной безответственностью и мудростью — от этого будет зависеть судьба человечества в XXI веке. И судьба России тоже.

Послесловие

Ни один другой век российской истории не может сравниться с двадцатым по исключительно высокой концентрации эпохальных событий. Три крупномасштабных исторических свершения: индустриализация, победа в Великой Отечественной войне и превращение страны в послевоенный период во вторую державу мира.

Но тяжелых драматических событий было гораздо больше. Пять революций или равных им по последствиям и масштабу социально-политических преобразований (1905-1906 гг., март 1917 г., октябрь 1917—1922 гг., коллективизация 1929—1933 гг., 1991—1993 гг.). Пять войн (русско-японская 1904—1905 гг., Первая мировая, Гражданская, Вторая мировая, «холодная» война, начавшаяся в 1946 г. и продолжавшаяся 40 лет). Период 1920—1930-х годов «холодной» войной не называют, но по накалу противостояния двух мировых систем он ничем не отличается от послевоенного времени. Главное различие этих периодов состоит в том, что после 1946 г. Советский Союз был не один, а мог опираться на мировую систему социализма, а в довоенный период он оставался в полном одиночестве во враждебном империалистическом окружении.

Оценивая длинный ряд этих драматических событий в ретроспективе, следует признать, что ход многих из них был обусловлен непростительными ошибками кратологической элиты. В некоторых случаях это были грубые просчеты в выборе стратегических решений (октябрь 1917 г., 1929 г., 1991—1993 гг.), в других стратегическая непредусмотрительность и некомпетентность лиц, принимающих решения (1914 г., 1941 г., 1985—1991 гг.). И наконец, позорная и бесчеловечная Чеченская война — результат целой цепи непростительных ошибок высшего руководства страны, граничащих с преступлением.

Эти стратегические просчеты в целом характеризуются двумя общими особенностями, которые можно назвать кратологическими инвариантами (напомним: cratos по-гречески означает власть). Первая особенность состоит в том, что за исключением глупейшего поведения краториата в период 1914—1917 гг., которое привело к полной смене политической элиты, во всех остальных случаях кратологические социальные страты не пострадали. Более того, в процессе исправления допущенных ими ошибок они в конечном счете каждый раз укрепляли собственное положение.

Вторая, почти столь же инвариантная особенность состоит в том, что эти ошибки совершались на фоне серьезных предостережений, а также при наличии хорошо аргументированных альтернативных эволюционных сценариев. Об этом достаточно подробно рассказывается на страницах нашей книги.

Плоды великих исторических достижений России в ХХ в. доставались кратологической элите, но много хорошего принесли они и народу. Результаты многочисленных стратегических ошибок во всех случаях, кроме событий 1914—1917 гг., были иными: элита укрепляла и свою власть, и свое материальное благополучие, а вся тяжесть последствий этих неверных решений ложилась на плечи народа. Кратологическая элита совершала ошибки, но расплачивался за них народ. Это высокое политическое мастерство — заставлять других расплачиваться за собственные просчеты.

О чем это говорит? Из этих фактов следует однозначный вывод: малочисленная кратологическая элита и остальное население страны — это два разных социально-политических слоя, или класса, интересы которых в значительной степени не совпадают. В соответствии с концепцией кратологического Голема, сформулированной в главе 2.4., элита озабочена главным образом двумя факторами: действиями в собственных интересах и выполнением команд Хозяина. Но, как свидетельствует история, она вполне умеет обходиться и без Хозяина.

Четыреста лет назад Френсис Бэкон сформулировал базовый постулат эры индустриализма: «Knowledge is power itself» — «знание само по себе власть». Тридцать лет назад Даниэл Белл отметил, что с началом перехода к постиндустриальной цивилизации центр тяжести в тернарной формуле власти «богатство — насилие — знание» решительно смещается в сторону третьего члена — знания. Элвин Тоффлер уточнил эту мысль, указав, что в наше время и богатство, и техническое обеспечение силовых методов властвования зависят прежде всего от фундаментальной науки, образования и высоких технологий, т.е. от знания.

Как свидетельствуют факты, о которых шла речь в нашей книге, отечественная политическая элита, совершавшая стратегические ошибки на фоне предостережений и рациональных альтернатив, этих принципов властвования не усвоили. Мешали ей низкий уровень собственной образованности, некомпетентность и непреодолимый мировоззренческий догматизм. А также низкий уровень личной нравственности.

Однако элита, получившая доступ к процессору властных функций в 1985—1991 гг., была достаточно образована, а от мертвящей марксистско-ленинской догматики смогла избавиться с легкостью необыкновенной. Тогда в чем же дело? Остается предположить, что суждения о стратегических просчетах, допущенных ею в это время, ошибочны. И следовательно, то, что называют некомпетентным просчетом, на самом деле было хорошо продуманным стратегическим решением, лишь для обмана общественного мнения прикрытым пустой фразеологией на новоязе «перестройки» и последующих «реформ».

Впрочем, Горбачев позднее и сам признался, что вместе со своими приспешниками Яковлевым и Шеварднадзе в действительности имел цель разрушения коммунизма. Коммунизму он нанес серьезный удар, но заодно разрушил и свою родину — Советский Союз. Это был акт национального предательства.

Такими же отщепенцами оказались и реформаторы 1990-х годов. Они начали ощущать себя частью международной кратологической элиты. Свои капиталы они размещают в зарубежных банках, приобретают особняки в Лондоне или где-нибудь на Лазурном берегу, их дети учатся в западных университетах. Они так же далеки от народа, как далека от неё «Единая Россия» — партия, созданная властью из чиновников для обслуживания их собственных интересов.

Пришло время осознать: так дальше продолжаться не может. Русский народ начал вымирать. Прошлые стратегические ошибки приводили к сокращению его численности, но затем положение восстанавливалось. Сегодня на это надежды нет. Продолжение политики, которую на кратологическом новоязе называют либеральной, приведет к тому, что к концу XXI века русского народа не будет. Не станет и России или, быть может, название сохранится подобно тому, как в Германии долго сохранялось название «Пруссия», хотя прусского народа нет уже пятьсот лет.

Но шансы не допустить такого развития событий у нас есть. Во-первых, существуют достаточно многочисленные социально-политические страты, заинтересованные в ином исходе. Во-вторых, мы пока еще располагаем достаточно большими природными, интеллектуальными и технологическими ресурсами, чтобы не допустить окончательного скатывания к тупиковому сценарию. В-третьих, у нас есть серьезный научный, философско-мировоззренческий и инновационно-технологический задел, который может послужить основой для прорыва на новый эволюционный уровень. И в-четвертых, в кругах, близких к кратологической элите, есть немало честных, хорошо образованных и высоко нравственных людей, вполне осознающих серьезность положения и готовых действовать. Словом, надежды на достойное будущее имеют у нас серьезные основания.

Если эта книга, в которой обобщен опыт и стратегических просчетов, и заблаговременно подготовленных, но неиспользованных альтернатив, будет способствовать движению в этом направлении, то автор сможет считать свою задачу выполненной. Научно обоснованная альтернатива сегодня у нас есть.

У нас есть научно обоснованные программы возрождения страны и перехода к устойчивому будущему. Необходимо принять их к исполнению, не повторяя былых ошибок. Все зависит от нас самих, в известном смысле от каждого из нас.

Литература

  1. Айхенвальд Ю. Александр Блок. // Блок: Гамаюн, птица вещая. М., 1998.
  2. Арон Р. Этапы развития социологической мысли. М., 1993, 607 с.
  3. Базаров В.А. Принципы построения перспективного плана. Плановое хозяйство, 1928. № 2.
  4. Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. М., 1999, 786 с.
  5. Белоцерковский С.М. ЭВМ в науке, авиации, жизни. М., 1993, с. 192—198.
  6. Берберова Н. Александр Блок и его время. М., 1998.
  7. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русской революции. М., 1990, 222 с.
  8. Бердяев Н.А. Мировоззрение Достоевского. // О русской философии. Свердловск, 1991.
  9. Бердяев Н.А. Новое средневековье. М., 1990, 83 с.
  10. Бердяев Н.А. О назначении человека. М., 1993, 383 с.
  11. Бердяев Н.А. Самопознание. М., 1990, 336 с.
  12. Бердяев Н.А. Творчество и объективация. Минск, 2000, 304 с.
  13. Берталанфи Л. Общая теория систем. Системные исследования, 1969.
  14. Блок А. Россия и интеллигенция. М., 2000.
  15. Богданов А.А. Тектология. Всеобщая организационная наука. Части 1, 2, 3. 1913—1929.
  16. Бодрийяр Ж. Америка. СПб, 2000, 205 с.
  17. Бодрийяр Ж. Системы вещей. М., 2001, 222 с.
  18. Бруно Дж. О героическом энтузиазме. Киев, 1996, 282 с.
  19. Брюшинкин С.М. Тайны астрофизики. М., 2003, 384 с.
  20. Булгаков С.Н. Жребий Пушкина. М., 1996.
  21. Булгаков С.Н. Свет невечерний. М., 1994, 415 с.
  22. Булгаков С.Н. Философия хозяйства. М., 1990, 412 с.
  23. Бушков А.А., Буровский А.М. Россия, которой не было — 2. Красноярск, 2004, 512 с.
  24. Бьюкенен П. Смерть Запада. М., 2003, 444 с.
  25. Вайцзекер Э., Ловинс С., Ловинс Л. Фактор четыре. М., 2000, 399 с.
  26. Валлерстайн И. После либерализма.
  27. Вересаев В.В. Живая жизнь. М., 1999, 380 с.
  28. Вересаев В.В. Загадочный Пушкин. М., 1999.
  29. Вернадский В.И. Биосфера и ноосфера. М., 2003, 576 с.
  30. Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции (1909). Свердловск, 1991, 240 с.
  31. Видал Г. Почему нас так ненавидят? М., 2003, 157 с.
  32. Владимирский Б.М., Темурьянц Н.А. Влияние солнечной активности на биосферу-ноосферу. М., 2000, 374 с.
  33. Волков Г. Мир Пушкина. М., 1989.
  34. Гегель Г. Философия истории. СПб, 1993, 479 с.
  35. Гейзенберг В. Физика и философия. М., 1989, 400 с.
  36. Геллер М.Я., Некриг А.М. Утопия у власти. М., 2000, 610 с.
  37. Гиппиус З. Петербургские дневники (1914-1919). Нью-Йорк. М., 1990, 218 с.
  38. Гиренок Ф.И. Путь к очевидности. М., 1998, 270 с.
  39. Глазьев С.Ю. Почему мы самые богатые, а живем так бедно? М., 2003, 304 с.
  40. Голованов Я.К. Королёв. М., 1994, 708 с.
  41. Гроф С. Ласло Э., Рассел П. Революция сознания. М., 2004, 248 с.
  42. Гумилёв Л.Н. Этносфера. М., 1993, 544 с.
  43. Гусляров Е. Ленин в жизни. М., 2004, 256 с.
  44. Дульнев Г.Н. В поисках нового мира. СПб, 2004, 286 с.
  45. Жуков Ю.Н. Иной Сталин. М., 2003, 511 с.
  46. Зеньковский В.В. проблемы красоты в миросозерцании Достоевского. // Русские мыслители и Европа. М., 1997.
  47. Зиновьев А.А. Сталин — нашей юности полет. М., 2002, 256 с.
  48. Иванов Вяч. Достоевский. // Эссе. Брюссель, 1985.
  49. Из глубины. Сборник статей о русской революции (1918). М., 1991, 218 с.
  50. Ильин И.А. Пророческое призвание Пушкина. // Пушкин: суждения и споры. М., 1997.
  51. Ильин И.П. Постмодернизм. М., 2001, 384 с.
  52. Ильин К.А. Историческая судьба и будущее России, т. 1, М., 1992.
  53. Кадомцев Б.Б. Динамика и информация. М., 1997, 400 с.
  54. Кара-Мурза С.Г. Идеология и мать ее наука. М., 2002, 236 с.
  55. Кара-Мурза С.Г. Манипулирование сознанием. М., 2000, 734 с.
  56. Кеннеди П. Вступая в XXI век. М., 1997, 480 с.
  57. Кестлер А. Человек — ошибка эволюции? // Диалоги. М., 1979, с. 142—146.
  58. Кобозев Н.И. Исследования в области процессов информации и мышления. М., 1984.
  59. Козловски П. Миф о модерне. М., 2002, 239 с.
  60. Койвисто М. Русская идея. М., 2003, 244 с.
  61. Кондратьев Н.Д. Большие циклы конъюнктуры и теория предвидения. М., 2002, 767 с.
  62. Кондратьев Н.Д. Основные проблемы экономической статики и динамики. М., 1991.
  63. Кондратьев Н.Д. Проблемы экономической динамики. М., 1989.
  64. Кузык Б.Н., Яковец Ю.В. Россия-2050. Стратегия инновационного прорыва. М., 2004, 638 с.
  65. Лаут Р. Философия Достоевского. М., 1999, 380 с.
  66. Леонтьев К.Н. Избранное. М., 1993, 256 с.
  67. Леонтьев К.Н. О всемирной любви. // Русская идея. М., 1992.
  68. Лернер Л., Госселин Э. Галилей и призрак Джордано Бруно. В мире науки, 1987, № 1.
  69. Лесков Л.В. Ф.И. Тютчев, В.С. Соловьев и русская национальная идея. Философия хозяйства, 2003, № 3.
  70. Лесков Л.В. XXI век глазами В.И. Вернадского. // Россия на пути к устойчивому развитию. М., 2003, с. 132-139.
  71. Лесков Л.В. Гений догмы (Сталин). // Феномен Сталина. М.-Краснодар, 203, с.84—96.
  72. Лесков Л.В. Державный шаг Утопии. // Последний поэт Империи — 120 лет со дня рождения А.А. Блока. М. — Ростов-на-Дону, 2001, с. 81-89.
  73. Лесков Л.В. Знание и власть. М., 2001, 100 с.
  74. Лесков Л.В. Космическое будущее человечества. М., 1997, 160 с.
  75. Лесков Л.В. Нелинейная Вселенная: новый дом для человечества. М., 2003, 456с.
  76. Лесков Л.В. Парадоксы нашего мессианства. Наука и религия, 2003, № 6
  77. Лесков Л.В. Чего не делать? Футуросинергетика России. М., 1996, 172 с.
  78. Лесков Л.В. Человек в ритмах истории. Мир психологии. 2003, № 1.
  79. Лиотар Ж. Состояние постмодерна. СПб, 1998, 160 с.
  80. Лосев А.Ф. Дерзание духа. М., 1998, 366 с.
  81. Лотман Ю.М. внутри мыслящих миров. М., 1996.
  82. Львов Д.С. Вернуть народу ренту. М., 2004, 286 с.
  83. Малиновский А.А. Тектология. Теория систем. М., 2000, 446 с.
  84. Мангейм К. Диагноз нашего времени. М., 1994, 700 с.
  85. Медоуз Д.Х., Медоуз Д.Л., Рандерс Й. За пределами роста. М., 1994, 303с.
  86. Менделеев Д.И. К познанию России. М., 2002, 576 с.
  87. Мизес Л. Либерализм. М., 2001, 239 с.
  88. Моисеев Н.Н. Восхождение к разуму. М., 1993, 175 с.
  89. Моисеев Н.Н. Универсум. Информация. Общество. М., 2001, 199 с.
  90. Мотрошилова Н.В. Рождение — развитие философских идей. М., 191, 464 с.
  91. Налимов В,В. Разбрасывая мысли. М., 2000, 270 с.
  92. Налимов В.В. Спонтанность сознания. М., 1989, 287 с.
  93. Ницше Ф. Антихристианин. // Сумерки богов. М., 1980, с. 11-93.
  94. Нойманн Э. Глубинная психология и новая этика. СПб, 1999, 206 с.
  95. Панарин А.С. Стратегическая нестабильность в XXI веке. М., 2003, 560с.
  96. Плимак Е.Г., Пантин И.К. Драма российских реформ и революций. М., 2000, 359.
  97. Подолинский С.А. Труд человека и его отношение к распределению энергии. М., 1980, 76 с.
  98. Поцелуев В.А. Ленин. М., 2003, 512 с.
  99. Почепцов Г.Г. Информационные войны. М., 2000, 574 с.
  100. Пригожин И. Конец определенности. М.—Ижевск, 2001, 207 с.
  101. Ранкур-Лаферьер Д. Россия и русские. М., 2003, 287 с.
  102. Розанов В.В. Несовместимые контрасты бытия. М., 1990, с. 190-302.
  103. Рорти Р. После философии — демократия. // Американский философ. М., 1998, с. 126-143.
  104. Руднев В.В. Словарь культуры ХХ века. М., 1999, 387 с.
  105. Руднев В.П. «Мастер и Маргарита» — роман М.А. Булгакова. Словарь культуры ХХ века. М., 1999, с. 159-162.
  106. Русская идея. М., 1992, 496 с.
  107. Самарин Ю.Ф. Избранные произведения. М., 1996, 431 с.
  108. Сарнов Б.М. Опрокинутая купель. М., 1997, с. 196.
  109. Саттон Э. Почему нас так ненавидят? М., 2002, 174 с.
  110. Семанов С.Н. Сталин. Уроки жизни и деятельности. М., 2002, 544 с.
  111. Сидорина Т.Ю. Кризис ХХ века. Прогнозы русских мыслителей. М., 2001, 181 с.
  112. Симонов П.В. Степень человечности. // Диалоги. М., 1989, с. 148—159.
  113. Соловьев В.С. Три разговора. М., 1991, 192 с.
  114. Соловьев В.С. Чтения о богочеловечестве. СПб, 1984, 351 с.
  115. Сорокин П. Голод и состояние общества // Квинтэссенция. М., 1990.
  116. Сорокин П.А. Главные тенденции нашего времени. М., 1997, 351 с.
  117. Сорос Дж. Кризис мирового капитализма. М., 1998, 254 с.
  118. Сталин И.В. Вопросы ленинизма. М., 1952, 651 с.
  119. Сталин И.В. Соч., т. 1, 10, 12, М., 1996—1952.
  120. Суходеев В.В. Сталин в жизни и в легендах. М., 2003, 544 с.
  121. Сущий. К 200-летию со дня рождения А.С. Пушкина. М., 1999, 303 с.
  122. Творческое наследие академика С.П. Королева. М., 1980, 591 с.
  123. Терещенко Н.А., Шатунова Т.М. Постмодерн как ситуация философствования. СПб, 2003, 192 с.
  124. Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. М., 2003, 560 с.
  125. Тоффлер Э. Метаморфозы власти. М., 2001, 670 с.
  126. Тютчев Ф.И. Соч., т. 2. М., 1984, 281 с.
  127. Тютчев Ф.И. Стихотворения. Письма. М., 1972, 326 с.
  128. Федотов Г.Л. Певец Империи и Свободы. // Суждения и споры. М., 1997.
  129. Флоренский П.А. Мнимости в геометрии. М., 1991, 120 с.
  130. Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1937, 601 с.
  131. Франк С.Л. Свет во тьме. Опыт христианской этики и социальной философии. Париж.
  132. Фриге В.М. Плеханов и научная эстетика. М., 1922.
  133. Фуко М. Слова и вещи. СПб, 1994, 406 с.
  134. Фукуяма Ф. Конец истории? Вопросы философии, 1990, № 1.
  135. Хайдеггер М. Язык. СПб, 1991, 22 с.
  136. Хакен Г. Тайны природы. М. — Ижевск, 2003, 230 с.
  137. Хантингтон С. Кто ты? М., 2004, 635 с.
  138. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. М., 2003, 603 с.
  139. Хозин Г.С. Великое противостояние в космосе (СССР — США). М., 2001, 415 с.
  140. Хорган Дж. Конец науки. СПб, 2001, 479 с.
  141. Хрестоматия по истории и философии. М., 1997, 445 с.
  142. Циолковский К.Э. Гений среди людей. М., 2002, 542 с.
  143. Циолковский К.Э. Космическая философия. М., 2001, 48 с.
  144. Циолковский К.Э. Очерки о Вселенной. Калуга, 2001, 384 с.
  145. Циолковский К.Э. Промышленное освоение космоса. М., 1989, 280 с.
  146. Чернышевский Н.Г. Собр. соч., т. 5. М., 1950, с. 694.
  147. Чижевский А.Л. Земное эхо солнечных бурь. М., 1990, 320 с.
  148. Чижевский А.Л. Физические факторы исторического процесса. Калуга, 1924, 72с.
  149. Шкловский И.С. Вселенная. Жизнь. Разум. М., 1987, 360 с.
  150. Эдди Дж. История об исчезновении солнечных пятен. Успехи физических наук, 1987, т. 157, № 6.
  151. Эко У. Открытое произведение. СПб, 2004, 384 с.
  152. Элиаде М. Мефистофель и андрогин. СПб, 1998.
  153. Юнг К. Психология бессознательного. М., 1994, 320 с.
  154. Юнг К. Психология бессознательного. М., 1994, 320 с.
  155. Ягодинский В.В. Нами правит космос. М., 2003, 576 с.
  156. Яковец Ю.В. Великие прозрения Питирима Сорокина и глобальные трансформации общества в XXI веке. М., 1998, 40 с.
  157. Яковец Ю.В. Наследие Н.Д. Кондратьева: взгляд из XXI века. М., 2001, 50 с.
  158. Яковец Ю.В. Эпохальные инновации XXI века. М., 2004, 444 с.
  159. Янов А.Л. Россия против России. Новосибирск, 1999, 363 с.
  160. Castels M. The Rise of the Net Society. Oxford, 1996.
  161. Dracker P. Post-Capitalist Socirty. N.Y., 1995.
  162. Fukuyama F. Thrust. The Social Virtues and the Creation of Prosperi ty. N.Y., 1996.
  163. Gore A. Earth in the Balance. L., 1992
  164. Pilzer P. Unlimited Wealth. N.Y., 1990/
  165. Reich R. The Work of Nations Preparing Ourselves for 21. Century Capitalism. N.Y., 1992.
  166. Sakaya T. The Knowledge Value Revolution or a History of the Future. N.Y., 1991.
  167. Thurow L. The Future of Capitalism. L., 1996.

Загадка неизданной книги

Готовя к печати «Неизвестную Вселенную», которую мой отец, профессор Л.В. Лесков, заканчивал в последние дни жизни, я была уверена, что это его последняя работа. Он и сам мне говорил: остальное уже издано. С тех пор эта книга выдержала два переиздания и полностью разошлась за несколько месяцев.

Однако недавно, перечитывая список работ отца, мы озадачились одним неразрешимым вопросом. Одна из книг, изданная, согласно списку, в 2004 году, отсутствовала. При этом потеряться столь заметная работа не могла. Это была серьезная монография в 300 с лишним страниц, ставящая своей задачей разобраться, почему мы так бедственно и бестолково живем, и что можно сделать для того, чтобы изменить нашу жизнь к лучшему. Имелась в виду в первую очередь, конечно, Россия. Книга носила интригующее название «Примет ли нас 21 век?»

Порывшись в электронном архиве, мы обнаружили и саму книгу, написанную в оригинальном жанре «бесед» автора с самыми разными выдающимися деятелями истории человечества. Хотя в некоторых частях она содержала пересечения и параллели с другими его книгами, вне всякого сомнения, это был никогда не издававшийся ранее фундаментальный труд. Решив просмотреть его по диагонали, а заодно поправить возможные опечатки, я незаметно для самой себя оказалась поглощенной громадой монографии. «По диагонали» не получилось. Я втянулась в книгу, как в увлекательный роман, чтение которого заставляет работать мозг и держит в высоком напряжении чувства.

В очередной раз поражаясь широте эрудиции, глубине аналитического и богатству образного мышления отца, я задавала себе вопрос: как может один человек освоить такое количество информации, «переварить» и подвергнуть ее детальному анализу, связав в единую цепь самые, казалось бы, разнородные события истории человечества? Да еще и поведать все это в столь захватывающей форме, похожей на стиль художественного произведения… И в который раз меня охватывал озноб тревожного и радостного возбуждения: как почетно и как, вместе с тем, ответственно быть дочерью такого отца!

Сам автор определяет жанр книги как «предвидение в диалогах». Отец, всегда бывший большим фантазером, решил выбрать себе в «собеседники» великих личностей, в то или иное время оказавших заметное влияние на ход человеческой истории. Задавая виртуальные вопросы Аристотелю и Данте, Пушкину и Платону, Булгакову (как писателю Михаилу Афанасьевичу, так и философу Сергею Николаевичу), Канту и Достоевскому, Ницше и Сталину, а также многим другим, как известным всем со школьной скамьи, так и тем, чьи имена из-за несправедливой опалы оказались преданными забвению, отец незаметно делает их нашими собеседниками и современниками, размышляет о том, какие уроки они могли бы преподать каждому из нас, о каких предупредить опасностях и бедах.

Книга, написанная в 2004 году, во многом оказалась пророческой. Думаю, предупреждения отца будут актуальны еще довольно долго: ведь его прогнозные сценарии распространяются на весь наступивший 21 век, в котором мы с вами живем, а он уже нет. Однако во время чтения книги меня преследовала мысль: он как будто знает о нашей сегодняшней жизни больше, чем мы, и предостерегает от того, что может нас погубить.

Существует некая мистическая подоплека в том, что книга нашлась сейчас, два с лишним года спустя после его ухода. Отец как будто задал нам загадку, ответа на которую мы так и не нашли. Как эта книга очутилась в списке изданных книг, однако никто ее не издавал? Почему он не говорил мне об этой книге? Неужели забыл? На отца это совсем не похоже… Или обстоятельства сложились так не случайно, и книга должна быть обнаружена и издана именно сейчас?

В конце концов, не столь важно, как это случилось. Важнее то, что книга, наконец, увидела свет. Хотелось бы надеяться, что ее читателями окажутся, в том числе, люди, принимающие по-настоящему ответственные для страны решения. Ведь именно они могут воспользоваться советами и предостережениями, которые содержит эта книга, и вывести свою страну, свой народ с тупиковых путей эволюции на большую дорогу устойчивого будущего. Об этом и мечтал отец, берясь за столь серьезный, полный тревог и опасений, и в то же время оптимистический труд.

Расскажу немного об отце. Вероятно, читателям интересно будет узнать, что он был за человек.

Доктор физико-математических наук, академик Российской академии естественных наук и Российской академии космонавтики Леонид Васильевич Лесков – коренной ленинградец. Здесь жили и умирали его предки, а в доме на Литейном проспекте, как раз напротив прославленного Некрасовым «парадного подъезда», прошли детские годы. Отец рассказывал мне о своем деде, тоже Леониде, занимавшем высокий пост в Священном Синоде. До революции его семье принадлежала вся пятикомнатная квартира на Литейном, а после 1917-го года туда вселили еще четыре семьи, оставив Лесковым одну, правда, самую большую комнату – «залу». «Спасибо, что не расстреляли», - говорила бабушка. Здесь к моменту появления на свет моего отца проживало еще шесть человек – бабушка, две тетушки, родители моего папы и дед.

Дом был старый, кишащий привидениями, - во всяком случае, в этом маленький Лёня был уверен. Он рассказывал мне, что своими глазами не раз видел призраков и даже общался с ними. Страха не было – только любопытство: каким образом они умудряются проходить сквозь стены и не разбиваться в кровь? Взрослые не верили детским рассказам, и только дед не смеялся над малышом.

Дед Леонид Лесков был рослым, как и все Лесковы, немного флегматичным, часто предававшимся глубоким раздумьям человеком. Ему иногда доверяли маленького Леню, и тогда дед и внук отправлялись погулять в расположенном неподалеку от дома сквер. И как-то раз, воспользовавшись задумчивым настроением деда, мой трехлетний папа сбежал от него, проделал самостоятельно огромный путь в целый квартал, показавшийся малышу чуть ли не кругосветным путешествием, и добрался до проезжей части. Однако перейти проспект, по которому неслись авто, не решился. Лёсик (так его называла мама, моя бабушка, даже когда он сам стал дедом) терпеливо ждал, когда кто-нибудь переведет его через дорогу. Наконец, рядом остановился высокий дядя в черном кожане и участливо спросил: «Ты где живешь? Где твоя мама?» Отец указал на стоящий напротив дом и пояснил: мама там. Дядя перевел отца через дорогу и проследил, чтобы тот вошел в подъезд. Малыш сам преодолел несколько высоких лестничных пролетов и постучал в дверь. Ужасу открывшей дверь матери не было предела. «А где дедушка?» - воскликнула она. «Гуляет», - махнул рукой Лёсик… Больше гулять вместе их не отпускали.

Об этом эпизоде отец вспоминал со смехом. Хотя был очень похож, и не только внешне, на деда.

Однажды он пришел за мной в детский сад. Мы шли навстречу друг другу по узкому коридору, и больше вокруг никого не было. Я сделала вид, будто не вижу отца, внутренне радуясь: сейчас он меня окликнет… Но он прошел мимо, меня не заметив. Я опешила, а мгновение спустя со слезами закричала вслед удаляющейся фигуре: «Папа, это же я!» Отец оглянулся, и только тут в его глазах мелькнуло узнавание, а затем радость: «Наталка!» Он очень меня любил, но в тот момент его мысли были далеко. Уверена: тогда он продумывал какую-то важную мысль. Таким он был всегда – рассеянным в быту, но умевшим предельно концентрироваться в работе.

Отец часто вспоминал некогда знаменитый Ленинградский детский и юношеский Дом науки и техники, организованный известным ученым и популяризатором науки, автором многих книг по занимательной математике и физике Я.И. Перельманом. Маленький Лёня в числе прочих питерских мальчишек и девчонок с огромным интересом посещал занятия в этом необыкновенном учебно-игровом заведении. Именно там зародилась первая любовь отца к точным наукам, развилось логическое мышление. Кроме того, он обладал феноменальной памятью, впоследствии сделавшей его настоящим энциклопедистом. У отца можно было получить историческую или научную справку практически по любому поводу – он помнил не только общую канву, но и детали многих давно ушедших в прошлое событий, знал наизусть целые главы из книг, держал в голове уйму исторических дат и имен, мог легко рассказать историю целого государства или доказать мало известную теорему. Если в процессе работы мне надо было получить консультацию, идти в библиотеку или лезть в Интернет было не обязательно. Папа знал практически всё. К тому же, он обладал даром прекрасно объяснять сложные вещи и интриговать собеседника. Мои журналистские материалы нередко содержали его комментарии, и когда его не стало, я поняла: а ведь таких людей среди моих знакомых больше нет.

Много раз он давал мне и житейские советы. Меня поражало его умение быстро и точно разбираться в любой ситуации. Для этого требовалось в общих чертах обрисовать проблему, и отец тут же, «в голове», выстраивал ее модель, давал невероятно точные характеристики каждого действующего персонажа и прогнозировал, как будет развиваться сценарий в том или ином случае. Обычно он не советовал, какой сценарий лучше предпочесть: мне и самой это становилось ясно. Конечно, не всех его советов я послушалась. Нередко поступала по-своему и обжигалась порой очень больно.

Сам он объяснял это обыкновенной логикой. Хотя, возможно, дело не только в ней. Сам отец не раз говорил и писал об интуиции – крайне важном для человека и ученого качестве, открывающем возможности для более широкого познания действительности. Безусловно, многое он не только просчитывал, но и предугадывал, предвидел. Как в научной деятельности, так и в личной жизни. Увидев в 1952-м году маму, тогда студентку исторического факультета МГУ, он сразу влюбился в нее и понял: именно эта девушка станет его женой.

Отец рассказывал мне, что юная Людмила шла в распахнутом настежь пальто (была весна) по ул. Герцена, и образ девушки с воздушной походкой поразил его воображение. «Мне стало очень хорошо, - делился отец сокровенными воспоминаниями. – Она словно излучала ощущение счастья»...

Познакомились они далеко не сразу, однако, по его словам, каждый раз, встречая в университетских коридорах чудесную девушку, которая о его существовании долгое время даже не догадывалась, он вновь чувствовал прилив радости и уверенность, что эти встречи не случайны.

… Детство отца закончилось в сороковом, когда ему было девять лет. Его отец Василий Леонидович, блестящий инженер и человек, по воспоминаниям моего папы, лучше всех в мире умевший сочинять сказки, ушёл на фронт и погиб в первый день Финской войны. Бабушка Александра Георгиевна, врач-педиатр, позже получившая звание заслуженного врача, несмотря на обилие поклонников, больше никогда не вышла замуж и сохраняла верность «лучшему из мужчин», каковым считала своего Васю. Единственным мужчиной в семье стал мой отец, помогавший бабушке растить свою младшую сестру Светлану. Тетя Света не намного пережила отца: она умерла год спустя, в 2007-м, оставив в моей памяти образ большого, бесконечно доброго и наивного ребенка, не умевшего всерьез сердиться и держать зла.

…А в 41-м вся семья вместе с городом оказалась в блокаде. На глазах отца соседи по большой коммунальной квартире постепенно умирали, и почти каждую неделю из дома выносили трупы. Детей бабушка забрала в госпиталь, где работала, и этим спасла их жизни. Каждый день, отправляясь в очередь за хлебом, отец видел одну и ту же сюрреалистическую картину: медленно следующие по снегу процессии саночек с уже коченеющими, опухшими от голода телами. Гуляя с маленькой Светой, замечал голодные взгляды прохожих. Даже в блокадные годы она была пухленькой девочкой. Бабушка строго-настрого запрещала сыну оставлять девочку без присмотра: «Съедят», - коротко объясняла она.

Еще запомнилось, как ходил с санками за водой к Неве. Ноги подкашивались от слабости, и маленький отец, скатываясь к чернеющей внизу реке по ледяной горке, лежал на снегу и думал: вот бы не вставать…Потому что обратный путь пугал куда больше: с нагруженными доверху санками ему предстояло забраться по скользкой горке, не расплескав драгоценную ношу. Иначе путь придется повторить…

Самым ценным в доме была библиотека деда. Высоченные книжные шкафы с фолиантами занимали несколько стен, и, когда мой отец-книгоман о ней вспоминал, его глаза загорались. Он читал эти книги запоем. По ночам тайком от бабушки он осваивал русскую и зарубежную классику под одеялом, вооружившись фонариком или огарком свечи. Наверное, отец стал таким, каким стал, и благодаря прочитанным в детстве книгам. Но эта библиотека спасла и саму его жизнь. Когда в доме закончились дрова, затем табуреты, столы и стулья, бабушка приняла решение топить печь книгами деда. Любимые тома с треском догорали в голубоватом пламени, а мой маленький папа плакал от своего взрослого горя. Голод и физические страдания не вызывали у него таких слез, а эти горящие книги – вызывали.

В 42-м году по «дороге жизни» их вывезли на Кубань, в станицу Усть-Лабинскую. Машины, идущие по Ладожскому озеру, на глазах у отца уходили под лед: сверху их бомбила немецкая авиация. Бомбы падали совсем рядом, но им повезло.

На «большой земле» голодающих угощали борщом, выносили благоухающими буханками горячий хлеб. «Никогда в жизни не ел более вкусного борща», - рассказывал отец. Бабушка кормила его, уже почти не державшегося на ногах, и Светлану, с ложечки, разрешив съесть лишь четверть тарелки на двоих. Как дети ни умоляли дать им добавки, бабушка не поддалась. Вскоре отец убедился в ее правоте: у многих начинались жестокие приступы рвоты, судороги, боли в животе, а некоторые даже умерли от несварения: желудок отвык переваривать подобные объемы пищи…

На Кубани, где ждали спасения, получилось «из огня да в полымя» - вскоре здесь началась оккупация. Жилось не многим легче. Отец вспоминал, как немцы разделили всех прибывших на три части: евреи, семьи военнослужащих и остальные. В этой очередности следовали казни сотен и тысяч людей. В числе первых погиб папин друг, еврейский мальчик-скрипач Алик. Отцу как сыну военнослужащего вскоре предстояло последовать за ним. Но пришли наши и освободили Кубань.

Отцу удалось не просто выжить – он смог окончить школу с золотой медалью, поступить на физический факультет МГУ и стать одним из его лучших выпускников. Спустя годы он вернулся в МГУ в качестве профессора.

«Леонид Васильевич пришел в МГУ в 1994 г., - написали о нем два заслуженных профессора МГУ - В.Г. Кузнецов и С.А. Лебедев. - Он работал профессором кафедры философии и методологии науки до самой кончины. Обычно он читал для студентов и аспирантов два курса в семестр - «Основы космологии и астрономии» и «Универсальная теория систем»… Общие курсы Л.В. Лескова пользовались большой популярностью среди студентов философского факультета МГУ. Это были яркие, эмоционально-насыщенные и глубокие по научному содержанию лекции. И это не удивительно. Профессор Лесков отличался основательными научными знаниями, широкой общей образованностью, блестящим стилем изложения материала, патриотической позицией человека, глубоко переживавшего за судьбу России.

Леонид Васильевич дорожил предоставленной ему возможностью использовать университетскую трибуну для общения с молодежью. Уже незадолго до смерти он приезжал читать лекции с видимым трудом: самостоятельно передвигаться становилось все тяжелее. Последнюю лекцию он, вопреки своему железному правилу, прочел сидя. Студенты провожали его овацией…»

Я помню, как в тот вечер он вернулся из МГУ домой. Неблизкий путь с Воробьевых гор до подмосковного Королева, обычно занимающий 2,5-3 часа, он преодолел к ночи. Мы волновались. Но отец, несмотря на смертельную усталость, ликовал: аудитория на его лекции была переполнена, студенты даже стояли в дверях. А когда он закончил, они долго аплодировали стоя…

Уже на похоронах отца я встретилась с людьми, которые знали его по преподавательской деятельности, – это были профессора МГТУ им. Баумана, где он преподавал более 20 лет, МАИ, МФТИ… Все говорили о нем с нескрываемым уважением, а порой и восхищением, как о человеке, который, обладая большим запасом знаний, щедро делился ими с окружающими, и делал это так заразительно, что шансов остаться равнодушными у них не оставалось.

«Помимо научной эрудиции, он обладал еще и таким уж совсем редким качеством как мудрость, - пишут его коллеги из МГУ. - Мудрость, как известно, является умением «смотреть в корень» вещей и идей, и за многообразием явлений видеть их сущность, объединяющую их основу. Великий Эйнштейн говорил, что сущность мира проста, но не всякому дано ее видеть. Леонид Васильевич обладал таким даром, все самые сложные теоретические вопросы современной науки (физики, в частности) он видел, что называется «насквозь». Он не только давал им глубокую и соответствующую их уровню адекватную оценку, но и излагал это очень простым и доступным для читателя языком».

А вот что говорят об отце его коллеги по ракетно-космической отрасли, служению которой он отдал более 50 лет жизни: «В конце 50-х, придя в ЦНИИМАШ, он возглавил коллектив молодых, только что пришедших из ВУЗов инженеров-физиков и дипломников, в институте находящихся на практике, по решению проблемы создания электроракетных двигателей. Под руководством Лескова были организованы группы по теории и разработке электроракетных двигателей: импульсного плазменного ускорителя, ускорителя бегущей волны, квазистационарного ускорителя плазмы. Довольно быстро был выбран перспективный вид двигателя – импульсный плазменный двигатель (ИПД) двух вариантов: тепловой и электродинамический. В конечном счёте они были доведены до лётных образцов и испытаны в космосе. Через некоторое время произошла реорганизация, и в отдел Лескова влился большой коллектив по разработке и созданию ДАСов – двигателей с анодным слоем. Этот ионный двигатель нашёл широкое применение как многоцелевой ускоритель плазмы. В настоящее время создано и реализовано целое семейство таких ускорителей.

Следующий переломный этап в деятельности коллектива произошёл в начале 70-х годов прошлого века – начались исследования в области физики невесомости и космического материаловедения. Первые отечественные эксперименты по физике невесомости и космическому материаловедению были проведены на вертикально зондирующей ракете и космической станции «Салют-4» в 1975 году. А в 1976-м было выпущено Решение комиссии Совета Министров по военно-промышленным вопросам по развёртыванию этих работ, в котором ЦНИИМаш был определён как головная организация. Усилиями коллектива, возглавляемого Лесковым, была создана широкая кооперация организаций-соисполнителей по космическому материаловедению и технологии, в которую вошли десятки академических и отраслевых институтов, высших учебных заведений. При активной поддержке заместителя директора ЦНИИМаш по науке академика В.С.Авдуевского в Министерстве было создано новое Управление – ГЛАВКОСМОС.

…Отличительной чертой Леонида Васильевича как руководителя являлось его чутьё на прорывные направления в научных исследованиях, а также смелость доверять своим подчинённым разработку собственных идей, умение прийти в нужную минуту на помощь. Это был глубоко творческий, порядочный, смелый и волевой человек, уход которого все мы восприняли как личную трагедию»...

Сильная воля всегда была одним из главных качеств отца. Уже прикованный к постели тяжелой болезнью, он продолжал работать. Каждый день я видела, каких физических страданий стоит ему садиться за письменный стол и удерживать ручку. Когда сидеть он уже не мог, начал диктовать. Однако и говорить становилось все тяжелее. Это была смертельная схватка бесконечно волевого человека с неизлечимым недугом: кто кого? Болезнь приносила ему все новые и все более тяжкие страдания, делая не только работу – саму жизнь практически невозможной. Однако он не проиграл эту схватку: отец закончил диктовку своей последней книги, и, лишь когда была поставлена точка в последней главе, потерял сознание. Меньше чем через сутки его не стало…

Книги Л.В. Лескова, изданные в последние годы жизни, носят, прежде всего, философский, нежели чисто технический характер. Такова и книга, которую вы сейчас держите в руках. Как и многие крупные ученые современности – такие, как Циолковский, Вернадский, Чижевский, Налимов, Моисеев, - профессор Лесков использовал хорошо знакомый ему язык математики и физики для философского осмысления действительности. Именно такой подход свойственен концепции русского космизма, продолжателем которого был ученый.

Отец был большим, неординарным ученым. Он глубоко интересовался многими вопросами – космологией, проблемами освоения космоса, историей, футуросинергетикой, был одним из основных разработчиков нового философского направления – синергизма, разработал оригинальную мэон-биокомпьютерную концепцию, пользующуюся сегодня большим интересом научного сообщества, старался разобраться в таких спорных направлениях современной науки как торсионная физика… Обо всем этом можно прочесть в его книгах. Но для меня он был, прежде всего, бесконечно добрым и самым близким человеком, и, думая о нем, я понимаю, что истинная доброта воспитывает лучше всякой строгости. Он был преданным другом и любящим мужем, человеком, никогда не предававшим и не подводившим близких людей. Товарищи у него остались еще с университетской скамьи, сослуживцы знали его почти полвека, со своей женой, моей мамой Людмилой Ивановной Лесковой, он прожил 52 года, перед смертью успев сказать ей, что был с ней бесконечно счастлив.

Как жаль, что его больше нет. И как хорошо, что он был.

Наталия Лескова.

1.1. Не содержит ли разум гена суицида?

Этот же вопрос можно задать еще проще: не является ли человеческий разум чем-то вроде «шила в мешке»? Очень может быть, что дело обстоит именно так, — отвечал на этот вопрос член-корреспондент АН СССР И.С. Шкловский, выступая с докладом на Всемирном геологическом конгрессе, который проходил в Москве в 1984 г. «Не является ли современные в высшей степени противоречивые «применения» разума у вида Homo Sapiens указанием на грядущий эволюционный тупик этого вида?» — говорил он в своем докладе.

Логика в его рассуждениях была. Автор хорошо известной книги «Вселенная, жизнь, разум», издававшейся много раз в целом ряде стран, был одним из инициаторов постановки научной проблемы SETI — Search of the Extraterrestrial Intelligence, т.е. «Поиск внеземного разума». К 1984 г. стало ясно, что многолетние радиоастрономические поиски искусственных сигналов из космоса, а также попытки обнаружить во Вселенной какие-нибудь «чудеса», т.е. искусственные сооружения, не дали никаких результатов. Это загадочное молчание космоса представляло собой важнейший научный факт и требовало объяснений.

Пытаясь предложить одно из возможных объяснений, Шкловский спрашивал: «Не является ли тупик возможным финалом эволюции разумных видов во Вселенной, что естественно объяснило бы ее молчание?» Разум — это, в конечном счете, всего лишь одно из «изобретений» естественного хода эволюционных процессов, развивал свою мысль Шкловский. Между тем, преобладающее большинство «изобретений», которыми эволюция наградила те или иные биологические виды, в конце концов, приводили их к вымиранию. Где сейчас рептилии мезозоя с их рогами и панцирями или саблезубые тигры с их неправдоподобно развитыми клыками? Более 99% видов, когда-либо населявшие нашу планету, исчезли с ее лица. Так что гипотеза о том, что все разумные обитатели Вселенной способны создавать лишь такие технические цивилизации, время жизни которых по космическим меркам совсем невелико, заслуживает внимания. Эта гипотеза хорошо согласуется с печальным фактом «молчания космоса». Но из нее однозначно следует и другой, еще более печальный вывод: не так далеко время, когда предстоит «замолчать» и нашей собственной земной цивилизации.

Проживший не очень долгую, но творчески весьма насыщенную жизнь Иосиф Самуилович Шкловский вскоре после этого доклада, ставшего для него последним, покинул этот мир. Вспоминая об этом, я думаю, а легко ли было продолжать жить, завершив свою научную деятельность на столь драматической ноте? Можно, однако, и не соглашаться с его гипотезой. В самом деле, радиосвязь весьма мало пригодна для контакта между космическими цивилизациями, расстояние между которыми может достигать сотни или даже тысячи световых лет. А потом, много ли толку от ответа на ваше послание, которое вы получите спустя тысячу лет? Причем чтобы это послание отправить, вам придется затратить огромное даже по космическим мерками количество энергии. А космические «чудеса» могут отсутствовать по той простой причине, что наши далекие братья по разуму сумели овладеть экологически чистыми технологиями: ведь многие из этих «чудес», о которых говорят исследователи проблемы SETI, это по существу не что иное, как гигантские помойки разных отходов, прежде всего тепловых.

И кто сказал, что радиосвязь — это лучшее и последнее слово для космических сообщений? Это справедливо до тех пор, пока мы остаемся в рамках существующей научной парадигмы. Но основное свойство позитивной науки — динамизм, постоянный переход от старой парадигмы к новой. И тогда могут появиться новые, по-настоящему перспективные расстояния. Причем у нас есть основания думать, что в этом направлении уже ведутся серьезные работы.

Но оставим проблему связи с иными цивилизациями другим исследователям. Для нас значительно более важен другой вопрос: а что если профессор Шкловский и в самом деле прав и время, отпущенное человечеству, уже отмерено? Тем более что для такой постановки вопроса есть, к сожалению, серьезные основания.

Академик Н.Н. Моисеев, который обстоятельно изучал эту проблему, в своем последнем выступлении писал: «Антропогенная нагрузка на биосферу возрастает стремительно и, вероятно, близка к критической. Человек подошел к пределу, который нельзя переступать ни при каких обстоятельствах. Один неосторожный шаг — и человечество сорвется в пропасть. Оно необдуманное движение — и биологический вид Homo sapiens может исчезнуть с лица Земли. При этом глобальная экологическая катастрофа может подкрасться незаметно, совершенно неожиданно и столь внезапно, что никакие действия людей уже ничего не смогут изменить».

Действительное положение дел, к сожалению, еще хуже, чем об этом предупреждал Никита Николаевич: помимо экономического коллапса, существуют и другие виртуальные сценарии глобального апокалипсиса. Самому последнему из числа опубликованных посвятил свою книгу «Наше постчеловеческое будущее» известный американский философ Френсис Фукуяма.

Основу рассмотренного им «постчеловеческого» сценария составляет вполне реалистическая гипотеза, согласно которой успехи биотехнологии и генетики смогут привести к автоэволюции биологического вида Homo sapiens. Мир, который возникнет в рамках этого сценария, пишет Фукуяма, будет «куда более иерархичным и конкурентным, чем наш сегодняшний, а потому полным социальных конфликтов. Это может быть мир, где утрачено понятие «общечеловеческого», потому что мы перемешаем гены человека с генами стольких видов, что уже не будем ясно понимать, что же такое человек».

Если впереди у человечества так много виртуальных тупиковых сценариев, которые оно само для себя старательно готовит, так, может быть, наше сознание и в самом деле содержит ген суицида?

Ключевой фактор, от которого зависит грядущая судьба человечества, существует — уверенно заявляют в своей книге «Революция сознания» Эрвин Ласло, Станислав Гроф и Пит Рассел. Все трое — ученые с мировыми именами. Ласло иногда называют гением системного мышления. Он автор книг «Системный взгляд на мир», «Эволюция: великий синтез», «Пятая сила», «Третье тысячелетие» и еще многих других. Гроф — один из основоположников трансперсональной психологии. Многие его книги переведены на русский, последняя из них и в определенной мере итоговая — «Космическая игра». Рассел известен своими работами о грядущих судьбах человечества, о том, как изменения в сознании воздействуют на трансформацию мирового сообщества. Опубликованная ими общая книга «Революция сознания» — результат их бесед, подготовленная к печати Ласло.

Учитывая современную кризисную ситуацию, они ставят вопрос очень остро: чтобы выжить, мы должны изменить наше сознание. Следует пересмотреть наши представления о Вселенной, о человеке и об идеях прогресса и развития. Причем речь идет не о том, следует ли нам меняться, а о том, как быстро и насколько радикально мы, люди, сумеем изменить самих себя, свой образ жизни. Только это дает шансы на то, чтобы род человеческий не исчез с лица Земли и продолжал развиваться.

Коренная причина глобального кризиса, утверждают они, — это культура материалистического сознания, усвоенного западной цивилизацией со времен Декарта и Ньютона. «Наша деловая этика, наша политика, даже наш индивидуальный стиль жизни — все это лишь симптомы более глубокой проблемы — говорит Рассел. — Вся наша цивилизация нежизнеспособна, и причина этого в нежизнеспособности нашей ценностной системы, самого нашего сознания, которое определяет наше отношение к миру».

Мы привыкли думать, продолжают они развивать эту тему, что чем больше у нас вещей, чем больше мы их производим, чем больше наша власть над природой, тем мы счастливее. Именно эта потребительская разновидность сознания нежизнеспособна.

Но вот проблема: так думать и следовать этому стилю жизни может лишь десять процентов населения земного шара, которые потребляют более трех четвертей природных ресурсов. В результате многие миллионы людей в странах Третьего мира существуют буквально на грани физиологического вымирания.

Большинству обитателей этого потребительского рая нет дела до этих несчастных. Но дает ли им самим это материальное сверхблагополучие духовное удовлетворение?

«Многие семьи наслаждаются подлинным изобилием,— говорит Гроф. — Но ничего из этого не приносит людям удовлетворения — налицо рост эмоциональных расстройств, злоупотребление наркотиками и насилие в семье. Наблюдается повсеместная утрата смысла, ценностей и перспективы, отчуждение от природы и общая саморазрушительная тенденция».

Несмотря на это, возражает ему Ласло, впечатление такое, что в коллективной психике человечества включился некий предупреждающий сигнал, служащий стимулом к изменению.

Верно, соглашается с ним Гроф, такие признаки есть. Немало людей осознало крах философии мейснстрима. Они начинают интересоваться альтернативой и находят ее в духовном поиске. Ситуация отбрасывает их в собственный внутренний мир, и у них начинается процесс трансформации сознания.

Да, говорит Ласло, признаки надежды есть. Однако главное условие успеха состоит в том, что новое сознание должно охватить достаточное количество наших современников. Не только несколько человек в Калифорнии, но и жители Китая должны пойти по пути трансформации. Им следует перестать имитировать то, что по их представлениям является западными ценностями. В противном случае сложится очень тяжелая ситуация.

Своеобразно у них получается: кое-кто на Западе начинает проявлять интерес к духовным ценностям — но вряд ли при этом отказывается от набитых едой холодильников, богатого дома, нескольких машин в гараже. А если и небогатые китайцы, а также, надо думать, и жители Индии, Африки, Южной Америки духовно переродятся, то все будет хорошо, глобальная катастрофа не наступит.

— Мечтаю видеть и как будто уже вижу ясно наше грядущее, — говорит святой старец Зосима, один из героев романа Достоевского «Братья Карамазовы». — Ибо будет так, что самый развращенный богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего перед бедным, а бедный, видя смирение его, поймет и уступит ему, с радостью и лаской ответит на благолепный стыд его. Верьте, что кончится сим, на то идет.

Полтора века спустя очень похоже рассуждают авторитетные западные ученые. Но, разумеется, они не столь наивны, как святой старец из Оптиной пустыни. Переживаемый человечеством глобальный кризис в своей основе является кризисом сознания — таков их основной тезис. А потому необходимо освободиться от эгоцентрического, материалистического модуса сознания, от наследия картезианско-ньютоновского миропредставления, порождающего все кризисные проблемы. Но понимают это лишь немногие, с грустью заключает Рассел. Большинство не ставит под сомнение американский стиль жизни. К этому выводу он пришел, выступая с лекциями в США.

Ласло и его собеседники, очевидно, очень умные люди. Но удивительно, с какой легкостью, сами того не замечая, они практически все время говорят о кризисе западной цивилизации, хотя стремятся иметь в виду все человечество. Видимо, сила этнического сознания, о котором, кстати, они даже не упоминают, исподволь перевешивает их благие намерения.

Впрочем, замечает Рассел, даже если мы все вдруг пробудимся и станем просветленными существами, кризис не исчезнет в одночасье. Прерывая его рассуждения, хочется спросить «мы все» - это кто? Насельники стран «золотого миллиарда» или все-таки человечество в целом? Ответа, разумеется, нет.

Но послушаем его дальнейшие рассуждения. Одной только трансформации сознания будет недостаточно. Потребуется еще многое другое: восстановление ресурсов, которые сегодня почти истощились, предотвращение демографического взрыва, ликвидация кислотных дождей и парникового эффекта. Заметим в скобках: ликвидацию бедности большей части человечества упомянуть забыл.

Каким же будет мир, когда все эти проблемы будут благополучно разрешены? — спрашивает Рассел. И отвечает: будет много боли и страданий. Жизнь станет по-настоящему трудной, людям придется отказаться от привычного комфорта. Что же важнее всего в этих новых тяжелых условиях?

«По крайней мере одно будет важным, — отвечает Рассел на этот вопрос, — забота, сострадание, сообщество».

Но как развить участие и сострадание? — снова спрашивает Рассел самого себя и отвечает. — Мы должны избавиться от эгоцентризма, от своей привязанности к вещам. Необходимо внутреннее пробуждение, преображение сознания. Наверное, с Расселом и его коллегами следует согласиться: изменение общественного и индивидуального менталитета, сознания — это и есть тот ключевой фактор, о котором мы ведем речь.

Но, соглашаясь с этим тезисом, мы сразу же должны сделать одну принципиальную оговорку: речь должна идти главным образом о западной цивилизации. Для таких стран, как Китай, Россия, Индия, коллективистская этика всегда преобладала над индивидуализмом, а духовная жизнь ценилась выше материальных потребностей.

Итак, сознание, духовность. О чем конкретно здесь нужно вести речь? Будучи по своему содержанию динамической категорией, понятие духовности, как и тесно связанное с ним понятие личности, сформировалось лишь на рубеже Нового времени. Этих понятий не знали философы ни во времена античности, ни в Средние века, ни в эпоху Возрождения. Только к началу XIX в. понятие духовности получило более или менее конкретное наполнение: ответственные и достойные чувства, связанные с религией, родиной, семьей, природой, честью и любовью, — вещи, которыми не шутят.

Размытость понятия духовности затрудняет ее определение. Чаще всего для этого используют тернарный принцип: говоря о духовности, имеют в виду мир чувств, мысли и воли и три начала — эстетическое, познавательное и нравственное. Эти три начала и образуют духовную жизнь, находя отражение соответственно в художественном творчестве, науке и религии. Однако независимо от того, какую классификацию духовной жизни использует тот или иной автор, все они центральным ее компонентом считают нравственность и систему ценностей.

Философы определяют духовность как высшую способность человека, позволяющую ему стать источником личностного самоопределения, смыслополагания, осмысленного отображения действительности. Духовность является ведущим принципом для определения нравственных, культурных и религиозных ценностей. Понятие духовности тесно связано с другой философской и религиозной категорией — духом, который понимают и как природную основу индивидуальности, и как идеальную правящую миром силу, к которой человек может быть активно или пассивно причастен.

В России в конце XIX — начале XX в.в. сложилась школа духовно-академической философии, берущая начало с идей славянофилов и учения о всеединстве В.С. Соловьева и развивавшаяся во взаимодействии с западной философией. Среди представителей этой школы были такие крупные ученые и философы, как С.Н. Булгаков и П.А. Флоренский.

А вот академическая наука, стоявшая на позициях картезианско-ньютонианского мировоззрения, понятие духовности отвергла в значительной степени из-за того, что не умела отличить его от религии. Духовность, — говорит по этому поводу Гроф, — это личное дело каждого, касающееся его взаимоотношений с космосом. Религия же представляет собой организованную систему верований и ритуалов. Религия, как считает Гроф, может быть и без духовности — достаточно соблюдать ритуалы и участвовать в деятельности религиозной системы. Но и духовность может быть без религии.

Гроф несомненно прав, выделяя космический аспект духовности. В эпоху античности этот аспект играл приоритетную роль. А.Ф. Лосев определял античное миропредставление как героически-фаталистический космологизм. В космосе действуют вечные и неизменные законы, которые определяют ход событий в подлунном мире и судьбу человека. Человек — это всего лишь эманация космоса, люди только актеры на сцене, которой является мир. Сыграв свою роль, предопределенную свыше, они уходят в никуда, растворяясь в безличном космосе.

Гектор знает, что судьба его предопределена:

Твердо ведаю сам,

Укрепляясь и мыслью и сердцем:

Будет некогда день

И погибнет священная Троя

Но пока этот день не наступил, он волен действовать, совершая геройские подвиги.

Но ни Средние века, ни Новое время не уделяли космосу такого внимания. Физика Ньютона заменила старинный термин «космос» на простое английское слово «space» — пространство. В этом бесконечном Пустом Пространстве вечно двигались галактики, звезды и планеты, а человеку была отведена роль зрителя, находящегося на галерке безбрежного космического театра.

И только К.Э. Циолковский вернул человека в космос. В его космической философии Вселенная управлялась высшими космическими силами, и эволюция человечества должна была привести его к созданию космической цивилизации, которая вступит в партнерский диалог с этими силами. Обращаясь к людям, Циолковский писал: «Вы — часть космоса. Жизнь в нем, в общем, совершенна и разумна. Значит, и вы, живя жизнью Вселенной, должны быть счастливы. Величайший разум господствует в космосе и ничего несовершенного в нем не допускается».

А что же под космическим аспектом духовности имеет в виду Гроф? Чтобы избавиться от модели постоянной ненасытности, говорит он, надо обратиться внутрь себя и преодолеть эту модель путем психодуховного возрождения. Полное удовлетворение наступает благодаря переживанию духовного измерения существования и своей собственной божественности, а не преследования материальных целей.

«Точка старта» у Грофа та же, что и у Циолковского, но дороги по направлению к космосу, которые они выбирают, почти противоположные. У Циолковского это бодрая творческая и деловая активность, у Грофа призыв к мистицизму. Он зовет к синтезу мистического и научного мировоззрения.

«Ощущайте свою божественность», — советует Гроф. Что бы это могло значить? Сразу приходит на ум Иван Карамазов из романа Достоевского с его рассуждениями о богочеловеке и человекобоге и Ницше с его Сверхчеловеком. Но Гроф не вспоминает этих глубин философской антропологии, он продолжает развивать эту тему, надо признать, достаточно мутно: «Глубочайшей мотивирующей силой в человеческой психике на всех уровнях нашего развития является тоска по возврату к переживанию своей божественности. Разумеется, эта цель недостижима до тех пор, пока мы продолжаем верить, что являемся действующим в материальном мире телом — Эго. Для ее достижения мы должны стать тем, что мы есть».

Несмотря на довольно туманный характер этих рассуждений, — например, Гроф нигде не расшифровывает того смысла, который он вкладывает в понятие «божественности» человека, — ход его мысли постепенно проясняется. Послушаем еще — это для него ключевой вопрос в проблеме духовности и тем самым в революции сознания, о спасительном для человечества характере которой говорят наши авторы.

Западная цивилизация, развивает логику своей концепции Гроф, находится в плену глубочайшего заблуждения. Ее стратегия бытия состоит в том, что для счастья достаточно материального благополучия, победы в борьбе за деньги, за социальный статус. Все это совершенно неверно — с этим согласны и Гроф, и его собеседники. Эта стратегия обречена на поражение.

Мне известна история двух женщин, наших соотечественниц. Обе они еще в советское время получили высшее образование, начали работать в престижных институтах. Одна из них стала квалифицированным специалистом по обслуживанию ЭВМ, другая работала в крупном материаловедческом центре. Когда стаж каждой из них подошел к 15 годам, начались гайдаровские реформы. У первой из них — назовем ее условно Мария — зарплата упала ниже прожиточного минимума, а научно-исследовательский центр, где трудилась вторая, успевшая стать за эти годы специалистом высокой квалификации, — пусть она будет Ольгой, — оказался на грани банкротства.

Мария уволилась и арендовала на рынке палатку по торговле одеждой, которую они с мужем привозили из Турции. Она оказалась удачливым коммерсантом. Дела у нее пошли в гору. Была куплена новая квартира, иномарка. Отдых свой проводили на Кипре или в Испании. Но крутиться ради этого материального достатка — очень, кстати, скромного по западным меркам — приходилось и денно, и нощно, забывая обо всем прочем. О духовности — в первую очередь.

Ольга устроилась иначе. Она возглавила фирму по производству перспективных материалов по технологии, разработанной в ее почти разорившемся центре. Подобрала толковых сотрудников. Сумела взять в аренду помещение и оборудование. И дела у них пошли в гору. Их продукция пользовалась спросом. Однако, надо прямо сказать: успех почти целиком был обусловлен теми достижениями, которые бывший их НИИ получил еще в советские времена. Но материального благополучия они добились и работа у них была интересная, хотя о разработке чего-то существенно нового им не приходилось и мечтать. Пройдет сколько-то времени, и их конкуренты предложат потребителям более совершенную продукцию. Что Ольга и ее команда станут тогда делать? Вот они сегодня и набирают изо всех сил обороты, чувствуя, что их успех скорее всего не вечен.

Спрашивается, остается ли у Марии и Ольги время для размышлений о преображении сознания и развития духовных потребностей? Их помыслы целиком заняты другим — как бы не лишиться того скромного уровня благополучия, которого они достигли. В условиях нынешнего капитализма это вполне возможно. И тогда, быть может, их ждет нищета. И таких, как наши героини, очень много и у нас, и в других странах.

От чего им предлагают отказаться наши авторы и куда их призывают? У Грофа в отличие от его коллег на этот счет есть конкретная, как он считает, программа выхода из этого кризиса сознания. Послушаем, что он предлагает.

«Достичь полного осуществления своего потенциала в качестве божественных существ можно лишь посредством внутреннего переживания. Это требует смерти и преодоления нашей отдельной самости, кончины идентификации в качестве «Эго, заключенного в кожу»... Лишь переживание собственной божественности в необычном состоянии сознания способно удовлетворить наши глубочайшие нужды».

Вот теперь все стало более или менее ясно. За этими рассуждениями явно скрывается обращение к постулатам брахманистско-индуистской религиозной философии. Сердцевина Упанившад и Ригведы — учение о тождестве Атмана — субъекта каждой вещи и человека, в том числе и Брахмана — высшей божественной реальности. Путь к обретению этого знания, согласно этой философии, является высшей ценностью и смыслом жизни. Через самопознание достигается чистое сознание, т.е. понимание Брахмана как высшего бытия, скрытого в каждом Эго. Вот и все. Получается, ничего нового по сравнению с этими архаическими идеями программа спасения человечества, предлагаемая Грофом, не содержит.

Это, безусловно, не революция сознания, а уход от реальных проблем в мистические миры, если хотите, что-то вроде ментальной наркомании — только безопасной для физиологического здоровья. Человек, уходящий в эти миры, заботится только о себе самом, создавая для себя иллюзию «божественного» благополучия, но для преодоления глобального кризиса его погружение в мистический туман не дает ровным счетом ничего. К тому же он, перестраивая свое сознание по этому камертону, вряд ли покидает мир материального благополучия. И ни Ольга, ни Мария, о жизни которых мы писали, не только не последуют его советам, но им будет недосуг даже и услышать что-нибудь об этой программе. Эта революция сознания не для реальной жизни реальных людей.

Нельзя исключить, что умные собеседники Грофа не хуже нас уловили утопизм его концепции. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что после его разъяснений Ласло сказал: «Предлагаю перейти к обсуждению более заметного, но не менее важного вопроса о чрезвычайно распространенном в современном мире ощущении общей потери смысла. Большинство людей сами не знают, что именно важно для них в жизни. Ценностная система человека автоцентрична и сводится в основном к удовлетворению материальных потребностей. Большинство человечества в безнадежной ситуации. В чем состоят альтернативы? Может быть, нам удастся пролить свет и на проблему?»

Несомненно, Ласло поднимает ключевой вопрос темы духовности — проблему смысла жизни и системы ценностей. Но вот что интересно: вторую часть поднятой им проблемы собеседники охотно подхватили, а первая — вопрос о смысле жизни — не привлекла их внимания. Между тем, этот вопрос один из центральных, когда речь идет о человеческом обществе. В природе нет никакого смысла, все естественные процессы не осмысливаются самой природой. Человек — единственное существо, мотивация и действия которого носят осмысленный, целерациональный характер. В чем смысл жизни человека? Для чего он живет? Философские споры на эту тему, продолжавшиеся не одну тысячу лет, вылились в вопрос «иметь или быть».

Один из основоположников квантовой механики В. Гейзенберг в своей книге «Часть и целое» рассказывает, как ему однажды пришлось обсуждать эти вопросы с Нильсом Бором. Смысл жизни, сказал Гейзенберг, зависит от нас самих. Он определяет облик нашей собственной жизни, с каким мы входим в великий вселенский порядок, может быть, просто какой-то образ, план, надежду, но, во всяком случае, нечто такое, что можно хорошо определить.

Бор, немного подумав, возразил: нет, смысл жизни заключается в том, что не имеет смысла говорить, что жизнь лишена смысла. Вот насколько лишено опоры все это стремление к познанию смысла жизни.

— Не слишком ты строг с языком? — возразил ему Гейзенберг. — Ты ведь знаешь, что у древних китайских мудрецов во главе философии стояло понятие «дао», а оно часто переводится как «смысл». Так что китайские философы вряд ли возражали бы против соединения слов «смысл» и «жизнь».

— Никто не знает в точности, что, собственно, означает слов «дао», — продолжал стоять на своем Бор.

А теперь послушаем, что говорят по этому поводу психологи. Вот как ставит вопрос о смысле жизни В. Франкл: в чем состоит расхождение между смыслом и бытием, между идеалом и реальностью? И отвечает: чтобы сохранить напряжение между ними, нужно оградить смысл от совпадения с бытием. Смысл смысла в том, что он направляет ход бытия. И поясняет сказанное, ссылаясь на Библию. Когда сыны Израиля скитались в пустыне, то Божья слава двигалась впереди в виде облика: только таким образом Бог мой руководить избранным народом. И он не смог бы этого сделать, если бы двигался не впереди, а в гуще людей.

Люди, утратившие ощущение смысла, страдают от внутренней опустошенности. Психологи называют это состояние экзистенциальным вакуумом (Франкл) или ощущением бездны (Маслоу). Человек, считающий свою жизнь бессмысленной, сказал однажды Эйнштейн, не только несчастлив, но и вообще едва ли пригоден для жизни.

С вопросом о смысле жизни тесно связано и другое понятие — смысл истории, иными словами, выяснение направленности исторического процесса. Это понятие предполагает чувство ответственности каждого члена социума, общность переживаний за будущее человечества. А потому наши авторы совершенно правы, когда в качестве основной причины социальных болезней западной цивилизации видят автоцентрическую замкнутость ценностной системы на стремлении «иметь» и забвении духовной альтернативы — «быть».

Посмотрим, к каким выводам пришли наши авторы, обсуждая проблемы ценностей, которые, как мы уже отмечали, с духовностью связаны самым тесным образом.

В западном обществе, говорит Рассел, ценности носят по преимуществу эгоцентрический характер заботы о самих себе (вспомним еще раз наших Марию и Ольгу), Есть ли у меня деньги, вещи и переживания, которые могут меня осчастливить? Хорошо ли я защищен? Когда эгоцентризм ослабляет хватку, мы становимся более мудрыми, и тогда приходит время для сдвига в системе ценностей. Важно сохранять осознание того, что ни работа, ни деньги не являются целями сами по себе, они лишь средства для достижения более высокой духовной цели.

В западных философских школах, соглашается с ним Ласло, существует традиция считать ценности субъективным фактором, чем-то вроде субъективного каприза. Но существуют надличностые ценности, которые управляют поведением людей, влияют на эволюцию сообщества.

Отмечая надличностный характер ценностей, Ласло совершенно прав. Еще К. Юнг писал, что человек только думает, будто он автономный индивид, способный самостоятельно формировать собственный взгляд на мир и на этом основании выбирать свое поведение. На самом деле он в большой степени находится в плену коллективной психики, которая и формирует его взгляды. Он воспринимает себя как самодостаточного индивида, «автоцентриста» по терминологии наших авторов, но на самом деле это «персона» или «маска» коллективной психики (термины Юнга).

Но наши авторы продолжают развивать тему о высших ценностях, не вспоминая ни Юнга, ни Фромма.

Есть система наиболее сущностных ценностей трансперсонального характера, говорит Гроф. Эти ценности зарождаются из глубоких мистических переживаний. Именно эти «мета-ценности», по его словам, способны привести к согласию людей разных культур. Это, разумеется, совсем не то, что имел в виду Юнг, но зато о чем-то подобном писал один из основоположников гуманистической психологии А. Маслоу, который считал, что эти «мета-ценности» задают импульс «мета-мотивации» в действиях людей.

Ласло, который, видимо, привык мыслить более предметно, чем его собеседники, просит их привести пример универсальных, или транскультурных ценностей. Гроф и Рассел дружно отвечают: это принцип «не убей!» Жизнь священна, а любое оправдание убийства всегда основано на автоцентрической системе ценностей.

Этот принцип знаком каждому, кто читал Библию, а как говорят мусульманские ортодоксы, — и Коран. Но те, кто знаком с Библией, прекрасно знают и то, как велика на ее страницах концентрация всевозможных преступлений и жестокостей против жизни людей. Что же касается мысли Грофа о том, что трансперсональные ценности способны привести к примирению представителей разных культур, то хотелось бы послушать, как он представляет себе работу этого принципа в таких остро конфликтных регионах, как Палестина или оккупированный США Ирак.

Аргументация Грофа не отличается новизной. Предлагаемый им подход к проблеме ценностей близок к той концепции аксиологии — учении о социокультурных ценностях, — которую развивали представители школы неокантианства (В.Виндельбант, Г. Риккерт и др.). Согласно их точке зрения, ценности, понимаемые как идеальные нормы, соотносятся, прежде всего, с трансцендентальным сознанием. Эта концепция была подвергнута критике сторонниками других философских направлений. В. Дильтей, например, утверждает, что высшей ценностью является жизнь сама по себе. Дальнейшее развитие теории ценностей носило системный характер: исследовались взаимоотношения деятельности людей с жизнью социума, с социологией групп, с проблемой рационализации поведения индивида и его интеграции в малые группы и общество в целом. Можно увидеть здесь перекличку с идеями К. Юнга о влиянии коллективной психики на индивида, о чем шла речь выше.

Какова природа и направление той смены ценностей, — спрашивает Ласло, — которые начали происходить в обществе?

Допустим, что человек, усвоивший автоцентрический характер ценностей, присущий западному обществу, начнет усваивать иной подход к этим проблемам, — развивает Рассел этот вопрос. — Но может ли изменение в системе ценностей отдельных людей привести к модификации социальных институтов и общепринятых поведенческих кодов?

Отвечая на эти вопросы, Гроф ссылается на мнение Рама Дасса, который систематически занимается духовной практикой. Согласно Дассу, важнейшее, что можно сделать для изменения мировой ситуации к лучшему, — это личностная психодуховная трансформация. Мир будет спасен, если каждый будет заниматься этой деятельностью.

Медитация как лучший способ исцеления ран мира, — читая это, я невольно думал, насколько же богаче и глубже исследованы проблемы ценностей в русской философской традиции. Д. Писарев: высшая ценность — это общественное благо. К.Леонтьев: это красота. В.Соловьев: высшие ценности — истина, добро, соборность, красота, нашедшие наиболее полны воплощение в христианской религии. Однако надо быть справедливым по отношению к Грофу: человек XX века, он понимает, что одной индивидуальной медитации недостаточно, нужны общественные движения, социальный протест, нужна и технологическая революция (конкретно он говорит только об использовании солнечной энергии). Но все равно за всем этим, подчеркивает он, стоит глубокая внутренняя работа. В самой по себе человеческой личности, утверждает Гроф, заложены встроенные механизмы, способные стать промежуточным звеном на пути к благотворной трансформации.

Я — единственная личность на этой планете, за которую я в состоянии отвечать в полной мере, — соглашается с ним Рассел. — Никто, кроме меня, не изменит меня. Интересно, читал ли он сочинения Л. Толстого о самосовершенствовании? Все-таки наши авторы неисправимые индивидуалисты, идеи русских философов о соборности и всеединстве вне круга их размышлений.

Вернемся теперь к первоначальной постановке проблемы изменения сознания в том виде, как ее представляют Ласло и его соавторы. Они начали с вопроса, к обсуждению которого мы вслед за ними сейчас и перейдем — о наших представлениях о Вселенной, иными словами, о мировоззрении, о современной научной парадигме. И, главное, о парадигмальных сдвигах в научной картине мира, составляющих органичную и необъемлемую часть того радикального изменения сознания, о котором рассуждают Ласло, Рассел и Гроф.

Ньютоновско-картезианское мировоззрение недостаточно, говорит Гроф. Нужно более широкое видение космоса, объединяющее науку с мистическими представлениями восточных философских учений. Новое мировоззрение предусматривает одушевленную Вселенную, пронизанную абсолютным сознанием и высшим космическим разумом, установление связи с которым может обеспечить необычные состояния сознания.

Новая модель, соглашается с ним Рассел, будет признавать разум и сознание в качестве фундаментального аспекта реальности.

Такого же мнения придерживается и Ласло. Эти изменения, говорит он, происходят, несмотря на консерватизм и сопротивление ученых мейнстрима. По-видимому, в космосе действительно есть нечто, похожее на тонкое информационное поле всеобщей связи. Возможно также, что и мы не являемся пленниками своего черепа, запертыми в собственной коже. Что, если все мы какими-то интимными узами связаны друг с другом и со всеми другими проявлениями жизни? Необходима принципиально новая модель Вселенной, в которой сознание является столь же фундаментальным аспектом реальности, как пространство, время и материя, а может быть — еще более фундаментальным.

Я уверен, — усиливает этот тезис Рассел, — что сознание абсолютно фундаментально для Вселенной, что оно не возникает из материи.

Да, — продолжит эти рассуждения Гроф, — то, к чему мы движемся, это не возврат к старым идеям, это движение по спирали, когда старые элементы возникают вновь, но на более высоком уровне, как часть творческого синтеза древней мудрости и современной науки.

Очевидно, эту точку зрения глубоко усвоили наши собеседники. Высказываясь на тему новой парадигмы, все они имеют в виду одно и тоже. Мы заново открываем вечную мудрость для самих себя, — говорит Рассел, — в современных терминах, и превращаем ее в актуальную для того мира, в котором господствуют наука и здравый смысл. Думаю, что именно это и является содержанием революции в сознании.

Итак, слово сказано: союз науки и мистики — вот ключ к необходимому парадигмальному сдвигу и, в конечном счете, к духовному исцелению мира. Легче всего с порога отвергнуть эту концепцию, объявив ее антинаучной,. Ортодоксы, прочитавшие книгу «Революция сознания», несомненно, так и сделают. Но не будем спешить. Две главные черты мистической философии — это вера в универсальное единство всех вещей и мира в целом и убежденность в способности интуитивного проникновения в высшие тайны универсума, которые, быть может, недоступны дискурсивному, аналитическому познанию. Современная фундаментальная теоретическая физика, считают многие ведущие теоретики, вскоре будет завершена — будет создана, как выражается С. Хокинг, Последняя Теория Всего, уравнения которой будут описывать все наиболее общие свойства реальности. Разве не в том же самом убеждены последователи мистических учений?

Что же касается интуиции, инсайта, то их роль состоит в том, что именно они приводят к новым идеям, которые затем подтверждаются или опровергаются либо прямым экспериментом, либо сопоставлением с другими общепринятыми идеями. Рефлектирующий разум сам по себе не способен к творчеству, его функция состоит в переводе новых идей, порождаемых интуицией, на обычный алгоритмизированный язык науки. Так что и в этом пункте методология научного познания сближается с мистической философией.

Но означает ли это, что нам следует безоговорочно принять концептуальные предложения наших авторов по модификации научной парадигмы? Это не так. Они сделали лишь первый, причем довольно робкий шаг в правильном направлении, но упустили самое главное: добиться успеха, двигаясь в этом направлении, можно лишь руководствуясь строго научной методологией. И к настоящему времени в той сфере научного познания мира, которую они обсуждают, сделано немало. Поскольку более детальный разбор этого вопроса увел бы нас далеко от обсуждаемой здесь проблемы, ограничусь ссылками на книги Г.Н. Шипова, Г.И. Дульнева, К. Вейклама, а также мои, в которых эти вопросы обсуждаются детально и которые указаны в библиографии.

Остается подвести общие итоги. Происходит ли спасительная для человека революция в сознании, о которой мечтают Ласло, Гроф и Рассел? Или хотя бы намечаются ощутимые подвижки в этом направлении? Испытывая чувство умеренного оптимизма, Ласло утверждает, что на горизонте видна светлая точка: перемены, начавшиеся в человеческих ценностях, в мышлении, в мировоззрении — иными словами, в сознании людей. Если этому движению суждено стать массовым, у мира людей появится шанс на спасение. Залог возможного успеха — в системе просвещения, которая только одна и может решить эту проблему перехода к массовому преобразованию сознания.

Это, конечно, оптимизм, но очень уж осторожный. Реальные предпосылки создания лишь на этой основе стратегии ухода с тупикового сценария глобальной катастрофы, двигаясь только по этому пути, ничтожны.

2.1. Предупреждали

В XX столетии Россия пережила две тяжелейшие национальные катастрофы. Когда распался Советский Союз, итальянский журналист Джульетто Кьеза, как мы уже писали, описал это событие в следующих словах: на глазах изумленного мира Россия сделала себе харакири.

А летом 1918 г. русский философ Семен Людвигович Франк в статье «De profundis» («Из глубины») писал, что происходит «самоубийство великого народа, что тлетворный дух разложения, которым зачумлена целая страна, был добровольно в диком, смелом восторге самоуничтожения принят и всосан народным организмом». Страна оказалась на последней грани безнадежности.

Но тогда, в 1918 г. Россия не погибла. Взявшие власть большевики сумели не только возродить ее почти из пепла, но и превратить во вторую державу мира. И все же выбор, который был ими сделан в 1917—18 гг., уже содержал зерна суицида, о котором спустя 70 лет писал Дж. Кьеза.

Сегодня для нас важнее всего понять, не содержит ли таких же зерен и тот выбор, который сделали для России ее новые властители, пришедшие к пульту управления страной в 1991 г. Сами они не устают повторять — как и большевики в 1917 г., — иного дано не было, выбор, сделанный ими, абсолютно верен и, безусловно, обеспечит России светлое будущее в XXI в.

Но факты говорят о другом. Трагедия революции 1917 г. и Гражданской войны не уничтожила крестьянство, на плечах которого в 1920-е годы и началось восстановление страны. Сегодня положение иное: народ русский вымирает. По разным оценкам, к середине XXI века нас останется всего 100—120 млн. человек. XXI век для народа, который тысячу лет называет себя русским, может оказаться последним.

Если сравнить все три национальные катастрофы, о которых мы говорим, — те, которые произошли в 1917 и 1991 гг., и ту, которая может ожидать нас в XXI в., — то нетрудно заметить одно симптоматическое обстоятельство. Если катастрофа 1991 г. оказалась для всех неожиданной, то катастрофические последствия выбора, сделанного в 1917 г., были напротив того заранее обстоятельно проанализированы русскими философами. Другое дело, что никто этих предостережений не захотел услышать. Спрашивается, не повторяется такая же ситуация и сегодня? Это предельно опасно: третьей в этом ряду национальной катастрофы Россия уже не перенесет, она, безусловно, станет для нее последней.

А потому для нас важно вспомнить опыт тех, кто сумел предвидеть и научно обосновать особенности того хода исторических событий, который был предопределен выбором 1917 г. и который завершился суицидом 1991 года. Может быть, анализируя этот провидческий опыт наших умных предков, мы сумеем извлечь и для нас, сегодняшних, полезные рекомендации, которые позволят нам уточнить стратегию предотвращения третьей катастрофы.

Начать этот разбор целесообразно с критики теоретического обоснования идеологической платформы большевиков образца 1917 г. Они называли эту платформу марксистской, и нам поэтому надо ответить на два вопроса: насколько научно обоснованной была схема самого Маркса и насколько последовательно фактически придерживались большевики этой схемы. Обращаясь к ответам на эти вопросы, мы будем цитировать мнение по этому поводу С.Н. Булгакова, Н.А. Бердяева, П.Б. Струва, П.И. Новгородцева и других русских мыслителей конца XIX — начала XX вв.

Маркс — великий экономист, создавший теорию экономического материализма и капиталистической формации. Но ему принадлежит также учение о пролетарской революции и грядущем коммунистическом обществе. «Душа марксизма тут, — пишет Бердяев в книге «Истоки и смысл русского коммунизма», — а не в экономическом детерминизме… Активным субъектом, который освободит человека от рабства и создаст лучшую жизнь, является пролетариат. Ему приписываются мессианские свойства, на него переносятся свойства избранного народа Божьего, он новый Израиль. Это есть секуляризация древнееврейского мессианского сознания. Рычаг, которым можно будет перевернуть мир, найден. И тут материализм Маркса оборачивается крайним идеализмом».

Проблемы крестьянства, мелкотоварного производства для Маркса не существовало: он считал, что социалистическая революция произойдет одновременно в нескольких европейских странах, когда пролетариат станет там большинством населения. Философским обоснованием логики революции служил у Маркса диалектический материализм. Диалектика есть свойство логоса, дискурсивного мышления, но Маркс приписан эти свойства мысли косной материи. История, согласно Марксу, резко разделяется на две части — прошлое, детерминированное экономикой, и будущее, где будет совершен скачок из царства необходимости в царство свободы, где жизнь человека будет определяться уже не объективными историческими закономерностями, а его собственной активностью. А между ними лежит этап социалистической революции и диктатуры пролетариата.

Фокусом этого псевдорелигиозного коммунистического учения является вопрос о власти. А потому как только перспектива захвата власти отдалялась, марксизм разваливался на течения, сторонники каждого из которых немедленно объявляли самих себя единственно правоверными марксистами. Этому распаду учения Маркса на версии во многом способствовали внутренние противоречия, заложенные в его принципах.

Булгаков в статье «К.Маркс как религиозный тип» пишет, что отличительная особенность учения Маркса о социалистической революции состоит в игнорировании личности, устранении проблемы индивидуального под предлогом социологического истолкования истории. «Люди превращаются для него как бы в алгебраические знаки, предназначенные быть средством для тех или иных, хотя бы весьма возвышенных целей… Для него проблемы индивидуальности, абсолютно неразложимого ядра человеческой личности, интегрированного его естества не существует».

Для взоров Маркса люди складываются в социологические группы, классы, которые образуют правильные геометрические фигуры, как будто кроме мерного движения этих социологических элементов в истории не происходит ничего. Отсюда следовал тезис Маркса о том, что не сознание людей определяет формы их бытия, а напротив общественное бытие определяет их сознание. «Для меня идеальное начало, — писал Маркс, — является лишь прошедшим через мозг материальным началом».

Интересно получалось у Маркса: самостоятельную активность человеческого сознания он отрицал, зато приписывал материи диалектические свойства ума, как бы наделял ее творческими способностями, смыслом, разумом.

Из воинствующего атеизма Маркса вытекали социологические особенности его доктрины. Во-первых, проповедь классовой борьбы, отрицание общечеловеческих ценностей и универсальных этических норм, лежащих за пределами узко классовых интересов. Во-вторых, это постулат о непроходимой пропасти, разделяющей два мира — облеченный высшей исторической миссией пролетариат и окружающая его реакционная масса угнетателей. В-третьих, жесткий лапласовский детерминизм исторической неизбежности победы пролетарской революции.

Характеризуя моральную сторону экономического материализма Маркса, Булгаков отмечает, что с одной стороны он насквозь этичен, но с другой чужд всякой этики. Эта очевидная антиномия является следствием внутренней противоречивости самой марксистской теории.

В своей статье, опубликованной в сборнике «Из глубины», Бердяев отмечает параллелизм этой марксовой этической системы и русской революционной морали. Основной догмат этой морали был сформулирован еще Сергеем Нечаевым: «Ради дела революции дозволено все». «Но человек, фанатизированный ложной идеей, — пишет Бердяев, — способен выносить внешние лишения, нужды и страдания, он может быть аскетом … потому, что одержимость одной идеей и одной целью вытесняет для него все богатство и многообразие и делает его духовно бедным. Это безблагодатный аскетизм и безблагодатная бедность, нигилистический аскетизм и нигилистическая бедность».

Вождь русской социалистической революции В.И. Ленин воспринял доктрину Маркса как высшее и последнее достижение социально-политической теории. Некоторые положения этой доктрины мешали ему приступить к ее немедленному претворению в жизнь, и он внес необходимые с его точки зрения коррективы.

Разработанный им план коммунистического строительства, который следовало осуществить немедленно после захвата власти, в наиболее полном виде изложен в книге «Государство и революция», написанной в августе 1917 г. в знаменитом шалаше под Разливом. Частная собственность на заводы отменялась сразу же. Все служащие должны были получать зарплату не выше, чем у квалифицированного рабочего. Роль денежного обращения сводилась к минимуму. Преобладал бартер — прямой обмен товарами. Принимался к действию принцип апостола Павла: кто не работает, пусть и не ест. Государство превращалось в нечто подобное огромной фабрике, а охранять все эти порядки будут вооруженные рабочие, которые сумеют поставить на место любого болтуна-интеллигента. О крестьянстве, которое в 1917 г. составляло 80% населения страны, Ленин не написал ни слова.

Большой поклонник не только Маркса, но и С.Нечаева, Ленин твердо усвоил его политические принципы: «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию», «ради дела революции дозволено все». От Маркса был взят и лозунг политической власти, «уточненный» Лениным: «Диктатура пролетариата — это ничем не ограниченное насилие». Был даже лозунг, позаимствованный у Наполеона: «Главное ввязаться в драку — а там посмотрим». Путем такого подбора лозунгов первоначальная марксистская теория превращалась сначала в идеологию, а затем в простой катехизис, доступный пониманию самого непросвещенного члена партии.

Ленин был плохим теоретиком, но превосходным организатором и еще более умелым мастером революционной тактики. Созданная им партия стала главным стержнем революционного дела. Он очень точно подобрал первоначальные лозунги, которые в октябре 1917 г. обеспечили партии поддержку большинства населения: мир — немедленно, фабрики — рабочим, а крестьянам — дубликат эсеровской крестьянской программы. Когда он понял, что может и не одержать верх в крестьянской войне, которую возбудил не знающий пощады пресс продразверстки, то принял новую экономическую политику, предложенную меньшевиками. Понимая, что власть и свобода — вещи несовместимые, развернул в стране тоталитарные репрессии против всех признаков инакомыслия. И скончался в ореоле всеобщей народной любви.

Не так давно у нас показывали фильм «Ночной портье». В фильме рассказывается о любви, которую испытывала бывшая узница фашистского концлагеря к мучившему ее эсэсовскому палачу, устроившемуся после войны на скромную должность в гостинице. Психологам известен этот патологический феномен человеческого сознания. Не в этом ли феномене кроются корни и всенародной любви к Ленину после его смерти? Ведь именно по его инициативе народ испытал и ужасы Гражданской войны, и массовые расстрелы, и голод, унесший миллионы жизней, и беспощадную продразверстку, и еще многое другое. И только много лет спустя в народной памяти сложился совсем другой образ вождя мировой революции.

Но что же те, кто противостоял ленинскому курсу развития России, были ли у них реальные возможности предложить и отстоять альтернативную программу? В сущности таких альтернатив было две — консервативно-монархическая и либеральная, которую практически поддерживали и социалистические партии — меньшевики и эсеры. Первая — это генерал Корнилов, его сподвижники и часть белого офицерства. Единственный лозунг, который они сумели породить, — «за единую и неделимую Россию», — не мог получить поддержки у сколько-нибудь широких масс населения. Жизнь ничему не научила сторонников этой идеологии, среди которых было немало истинно благородных людей. Их дело было заранее обречено.

Что касается другого альтернативного направления социально-политической мысли, которое условно можно было бы назвать либеральным, то его сторонники были в России еще в XIX в. Достаточно назвать Чаадаева и великого русского философа В.С. Соловьева. Они отмечали губительный для России смысл великодержавной национальной идеи и призывали к присоединению ее к европейской цивилизации. Гениальный Достоевский в романе «Бесы» отобразил типы всех будущих «героев» русской революции. Главный бес революции — это Петр Верховенский, в качестве прототипа которого Достоевский выбрал ленинского любимца Сергея Нечаева. Из какой среды рекрутировать революционную армию? — размышляет Верховенский. «Самая главная сила, — говорит он, — цемент, все связующий, это стыд собственного мнения. Вот это так сила! И кто это работал, кто этот «миленький» трудился, что ни одной-то собственной идеи не осталось ни у кого в голове! За стыд почитают». В другом своем романе — «Братья Карамазовы» — Достоевский называет этого «миленького»: это Великий Инквизитор, убедивший людей обменять на хлеб свою свободу. А кто убеждаться не хочет, того силой заставят. Все это в точности ленинский принцип «власть вместо свободы».

А кадры, на какие кадры в делах революции рассчитывал Петруша Верховенский? Вот Федька-каторжник — очень даже подходит. «В сущности, наше учение есть отрицание чести, — рассуждает Петруша, — и откровенным правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно». Нужны «чистые мошенники»: «Ну, это, пожалуй, хороший народ, иной раз выгодны очень, но на них много времени идет, неусыпный надзор требуется».

В 1922 г. Питирим Сорокин писал, что в советской России руководящие кадры подбираются не из лучших и наиболее умелых, а из тех, кто заявляет себя преданным идее. И начальству. Сорокин назвал это принципом отбора «шиворот-навыворот», который ведет к геноциду народа. Разве Достоевский предупреждал не о том же самом?

Рядом с Верховенским другой тип революционера — Шигалев, замыслы которого очень ясно разъясняет Верховенский: «Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. Жажда образования есть уже жажда аристократическая… Необходимо лишь необходимое — вот девиз земного шара отселе. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность». Это точный образ солдата Коммунистической партии: если мое мнение отличается от коллективного мнения партии, — а партия всегда права, — то я откажусь от своего мнения и без всякого насилия над собой усвою то, на которое мне укажут.

Еще один поворот мысли писателя — и перед нами Шагов. Он верит в богоносный мессианизм России, а свободная личность для него первый враг. Для большевиков русская революция — это лишь первый шаг к мировому революционному пожару, а всех инакомыслящих надо либо запереть в концлагерь, либо расстрелять. Или, в крайнем случае, посадить на пароход и выслать из страны.

А рядом с ним лакей Смердяков: «Я всю Россию ненавижу… В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы, умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки». Очень напоминает пораженческую стратегию во время войны, не правда ли?

Полный, как говорится, джентльменский набор «рыцарей» русской революции, за полвека провидчески точно угаданный проницательным писателем. Его предсказания тоже не были ни услышаны, ни правильно истолкованы.

После первой русской революции группа русских философов и экономистов Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, П.Б. Струве, С.Л. Франк и другие выпустила сборник статей «Вехи». Они писали об ошибочности мировоззрения, послужившего фоном революции, и о необходимости отказа от идеологии, основанной на безусловном примате общественных форм бытия. Нужна другая платформа, утверждали они, которая провозглашает признание первенства духовной жизни над внешними формами общежития. Приоритет внутренней свободы личности как единственной творческой силы человеческого бытия — вот ключевой момент их общей платформы. Заметим: постановка во главу угла интересов и прав свободной личности — это базовый принцип либеральной идеологии. Теоретическая альтернатива безусловной установки на всесокрушающий революционный переворот в России была. Но русские революционеры-максималисты рассуждали в точности, как Шигалев у Достоевского: послезавтра утром разрушим весь старый мир. И тогда, «выходя из безграничной свободы, — растолковывает Шигалев, — я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю, однако ж, что кроме моего разрешения, общественной формулы не может быть никакой». Читая эти строки, становится жутковато: не было ли в распоряжении Достоевского чудесной машины времени, иначе откуда такая точность прогноза?

Но нет, машина времени была не нужна, достаточно было присмотреться к русской интеллигенции. В 1905 г. именно интеллигенция выступала в роли застрельщиков и агитаторов революционных битв. Авторы «Вех» уточняют: речь идет о «кружковой» интеллигенции, которая объединяла всех нетерпеливых бунтарей, не успевших получить сколько-нибудь серьезного образования, но прочно усвоивших стандартный набор революционной фразеологии. Именно из этой среды вышли все сподвижники Ленина, составившие в 1917 г., его ближний круг — Центральный Комитет партии и ее Политбюро.

«На чем же и может основываться теперь вся наша надежда, — писал Бердяев в 1909 г., — как не на том, что годы общественного упадка окажутся вместе с тем и годами спасительного покаяния, в котором возродятся силы духовные и воспитаются новые люди, новые работники на русской ниве. Обновиться же Россия не может, не обновив …прежде всего и свою интеллигенцию. И говорить об этом громко и открыто есть долг убеждения и патриотизма». Эти слова русского философа звучат сегодня не менее актуально, чем сто лет назад. Вопрос в том, будут ли они услышаны.

Сто лет назад этого не произошло. Реалии исторической судьбы воспитали у русских интеллигентов такие неотмирные черты, как маниловская мечтательность, утопизм, недостаточное чувство действительности. Им остался чуждым западный уклад жизни с его трудовым интенсивным хозяйством, приземленностью, безусловным приматом свободной личной активности. Русская интеллигенция привыкла воспринимать этот деловой настрой как мещанство, упорный дисциплинирующий труд был ей не по душе. Ее больше привлекала романтика революционных порывов. Она аплодировала молодому Горькому, когда он ритмично читал: «Над седой равниной моря ветер тучи поднимает. Между тучами и морем реет гордый буревестник…. То кричит пророк победы: буря, скоро грянет буря!» Стонала от восторга, слушая могучий бас Шаляпина, исполнявшего в ресторанах знаменитую «Дубинушку»:

Но настанет пора,

Пробудится народ,

Разогнет он согбенную спину.

На бояр, на господ

Он поднимет большую дубину!

А в консерватории слушали вдохновенные звуки «Поэмы экстаза» Скрябина, насыщенные громами грядущих революционных битв.

Но в России была и другая интеллигенция, которую не трогали ни отзвуки далеких революционных бурь, ни благостный пример трудолюбивой западной буржуазии. Быт ее, пишет в «Вехах» А.С. Изгоев, был подлинной мерзостью запустения, ухода неизвестно во что, пустой праздностью, неаккуратностью в личной жизни и недисциплинированностью в работе, отсутствием уважения к другой личности. Этим людям, как мы бы сказали сегодня, было «все до лампочки». Это о них в 1899 г. в письме к И.И. Орлову писал А.П. Чехов: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр». Антон Павлович безусловно прав: бездушная русская бюрократия — плоть от плоти русской интеллигенции.

Сохранились «Петербургские дневники» Зинаиды Гиппиус, которая могла наблюдать, как повела себя эта «интеллигентная» бюрократия в дни мартовской революции 1917 г. Приведем из них очень характерные фрагменты.

«23 февраля. Суббота.

Дела не утихают, а как будто разгораются. Медленно, но упорно.

Все-таки я еще не знаю, чем и как может это (хорошо) окончиться. Завтра предрекают решительный день (воскресенье). Не начали бы стрелять вовсю.

Интересно, что правительство не проявляет явных признаков жизни. Где оно и кто, собственно, распоряжается — не понять. Это ново. Премьер (я даже не сразу вспоминаю) точно умер у себя на квартире. Нет никакого прежнего Трепова — «патронов на толпу не жалеть». Душит чей-то гигантский труп. Странное ощущение.

Дума — «заняла революционную позицию»… как вагон трамвая ее занимает, когда поставлен поперек рельс. Не более. У интеллигентов либерального толка вообще сейчас ни малейшей связи с движением. Не знаю, есть ли реальная и у других (сомневаюсь), но у либерало-оппозиционистов нет связи даже созерцательно-сочувственной. Они шипят: какие безумцы! Нужно с армией! Надо подождать! Теперь все для войны! Пораженцы!

Никто их не слышит.

28 февраля. Вторник.

Между тем ясно: если не их будет сейчас власть — будет очень худо России. Очень худо. Но это какое-то проклятие, что они даже в совершившейся, помимо них, революции … не могут стать на мудрую, но революционную точку … состояния (точки «зрения» теперь мало).

Они — чужаки, а те, левые, — хозяева.

Будет еще борьба. Господи! Спаси Россию.

14 августа. Понедельник

Керенский — вагон, сошедший с рельс. Вихляется, качается, болезненно, и — без красоты малейшей. Он близок к концу, и самое горькое, если конец будет без достоинства.

Я его любила прежним, я помню, как он в первые дни свободы «клялся» перед Советами быть всегда с «демократией», как он одним взмахом пера «навсегда» уничтожил смертную казнь. Его стали носить на руках. И теперь у него, вероятно, двойной ужас, и праведный и неправедный, когда он читает ядовитые стишки в «Правде»:

Плачет, смеется,

В любви клянется.

Но кто поверит —

Тот ошибется.

Праведный ужас: ведь если соединиться с Корниловым и Савинковым, ведь это измена «клятве Совету», и опять «смертная казнь» — «измена моей весне».

А понимает ли Керенский маленькое, коротенькое, простое словечко — Россия?»

В этих дневниковых записях наблюдательной поэтессы, как в зеркале, отразились душевная расслабленность, отсутствие даже элементов деловой хватки у российской либеральной интеллигенции. Никаких шансов сохранить власть, упавшую им в руки, у них не было. Железная поступь сплоченных одной идеей батальонов Ленина приводила их в трепет. Эти люди были обречены самой историей.

«Сонмище больных, изолированное в родной стране, — вот что такое русская интеллигенция, — писал в 1909 г. об этих будущих либеральных деятелях русской революции М.О. Гершензон. — Ни по внутренним своим качествам, ни по внешнему положению она не могла победить деспотизм: ее поражение было предопределено». Философ имел в виду революцию 1905 г., но в 1917 г. повторилось то же самое. Словно предвидя, к каким тяжелым последствиям приведет политическое бессилие русских либералов, которые не сумеют воспользоваться возможностями, открывшимися мартовской революцией, Гершензон почти в отчаянии писал: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».

Подводя первые итоги Октябрьского переворота и разгона Учредительного собрания, А.С. Изгоев в сборнике «Из глубины» вспоминал знаменитые слова П.Чаадаева: «Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок. Наставление, которое мы призваны передать, конечно, не будет потеряно, но кто может сказать, когда мы обретем себя среди человечества и сколько бед суждено нам испытать, прежде чем исполнится наше предназначение». Пророческие слова печального русского философа, сказанные в 1830 г., не устарели в 1917 г. Но не устарели они ни в 1991, ни сейчас, в начале XXI века.

Почему же в 1917 г. не удалось реализовать ни одну из гуманистических альтернатив коммунистическому тоталитаризму — ни либерально-демократическую, ни социалистическую? С.Л. Франк в сборнике «Из глубины» отвечает: господствующее простое объяснение — неподготовленность, незрелость народа. Рассуждая так, интеллигенция пытается снять ответственность с себя. Но если додумать это рассуждение до конца, то становится ясно, что либеральные политики в своих освободительных теориях ориентировались на какой-то идеальный народ, а вовсе не на тот, который в действительности населял Россию.

Народ, пишет Франк, есть всегда исполнитель, орудие в руках направляющего и вдохновляющего меньшинства, объединенного в организацию. Работает модель биоглюонного и кратологического поля — сформулировал бы я сегодня эту мысль. Но в 1917 г., продолжает свои рассуждения Франк, слабонервные либералы и слабоумные интеллигенты — социалисты уступили власть над народными массами «ничем уже не стесняющимся демагогам». В 1991 г. таким же демагогам сопротивления тоже не оказали. А что будет в XXI веке?

В диалоге «На пиру богов» (сборник «Из глубины») С.Н. Булгаков пишет, что русская интеллигенция ничему не научилась, повторила прежние ошибки, а потому и потерпела поражение в 1917 г. Напомним, насколько уничижительно отозвался об этой интеллигенции Ленин: она не мозг нации, каким себя воображает, а говно. Ленин, правда, и сам был интеллигент, но из другого теста.

Какой дальше станет Россия, пишет в 1918 г. Булгаков, во многом будет зависеть от того, как определится интеллигенция «В воздухе пахнет озоном от электрических разрядов, — развивает свою мысль Булгаков. — Это мне немного напоминает ощущения при плавании в лодке на море в хороший ветер. Шум волн, пена и брызги, запах соленой воды, сверкание моря, быстрый бег… дух захватывает… Трудно быть современником великих событий, быть гостем на пиру богов, но нам, удостоенным этого избрания, должны завидовать поколения, живущие в более спокойную эпоху». И далее пишет, что Россия жива, и русская земля, ее историческая память спасут русский народ.

Голоса, предупреждавшие об опасности для России коммунистического выбора, звучали в начале XX в. громко и упорно. Тем не менее, этот выбор был сделан. Но и после этого А.Богданов, Н.Кондратьев, В.Базаров, С.Булгаков, А. Чаянов и другие выступали с деловыми программами, принятие которых, не меняя социалистической ориентации страны, позволило бы сделать ее сильной державой, конкурентоспособной на мировом рынке. И это увело бы ее с тупикового паттерна, приведшего к катастрофе 1991 г. Но идеологические шоры высшего руководства и номенклатуры не позволили принять этих предложений.

К настоящему времени у нас опубликованы фундаментальные научные монографии С.Ю. Глазьева, Д.С. Львова, Л.И. Абалкина, Б.Н. Кузыка и Ю.В. Яковца и других, в которых содержатся деловые предложения по формированию оптимальных программ возрождения России. Будут ли эти предложения услышаны или повторится ситуация 1917 года?

3.1. А.С. Пушкин и философия хозяйства

Об Александре Сергеевиче очень хорошо сказала поэтесса из города Королёва Татьяна Шорыгина:

Каких бы жизнь нам ни сулила бед,

И сколько б ни сменилось поколений,

Мы в нем всегда найдем небес высоких свет.

И все же какая тут связь: Пушкин и философия хозяйства? Возросший в последние годы интерес к философии хозяйства, основоположником которой был выдающийся русский мыслитель С.Н. Булгаков, понятен: в наше сложное кризисное время эксплицитный и прогнозный потенциал современных социально-экономических дисциплин оказался недостаточным. Поэтому философская интерпретация экономики, включающая сферу знаний о человеке как о хозяйствующем субъекте и вопросы смысла бытия и системы ценностей и позволяющая с этих позиций обратиться к истории и судьбам мира, позволяет значительно более глубоко вникнуть в проблематику современной жизни общества.

Но может ли нам Александр Сергеевич Пушкин помочь разобраться в этих вопросах? Еще первый ценитель его творчества Виссарион Белинский писал, что поэт не дает ответов на мучительные вопросы своего времени. А решительный Дмитрий Писарев, соглашаясь с великим критиком, заявлял: раз Пушкин не способен отвечать на эти вопросы, значит, он устарел и его пора сдать в музей. И совсем уж строго обошелся с Пушкиным Владимир Маяковский, призвавший сбросить поэта с корабля современности. Если продолжить линию этих рассуждений, то нетрудно прийти к выводу: Пушкин и философия хозяйства — вещи несовместимые.

Но мы выслушали пока только литераторов, а теперь дадим слово экономистам и философам. Для своего времени Пушкин был неплохо образован в вопросах политической экономии. О его знаниях в этой области с похвалой отозвался К.Маркс. А Ф.Энгельс в письме к русскому экономисту Н.Ф. Даниельсону писал о нем следующее: «Пушкин имел более ясное представление о некоторых сложнейших экономических вопросах не только по сравнению с учеными XVIII века, но и со своими современниками». Это очень высокая оценка, ведь XVIII век — это Адам Смит, а начало XIX в. - Давид Рикардо, т.е. классики политической экономии.

Свидетельства классиков, конечно, интересны, но мы говорим не только об экономике, наша тема шире — философия хозяйства. Дадим поэтому слово С.Н. Булгакову. Какой смысл вкладывал он в это понятие? Центральный нерв философии, пишет Булгаков, — это сама жизнь во всей многоохватности ее срезов, включая логос и алогичность и даже масон — отсутствие бытия, «которое отнюдь не есть ничто, а только неопределенность». А если еще короче, то «проблема философии хозяйства — о человеке в природе и о природе в человеке». И, наконец, это также тайна творческой энергии: откуда берутся те удивительно яркие вспышки света, которые словно луч прожектора сквозь туман, вдруг освещают серые будни повседневного бытия?

Нет сомнений, все эти вопросы нашли отражение в творчестве Пушкина. Другой русский философ И.А. Ильин писал о нем:

«Пушкин всю жизнь неутомимо искал и учился. Именно поэтому он призван был учить и вести. Все то, что он находил, он находил не отвлеченным только размышлением, а своим собственным бытием. Он учил, не уча и не желая учить, а становясь и воплощая». И вела его в этом поиске любовь к России, странное и всеохватывающее углубление в русскую душу, в русскую жизнь и в русскую историю. А потому совершенно прав был Аполлон Григорьев, когда афористически оценил значение поэта для России: «Пушкин — это наше всё».

И если перейти теперь к диалогу с самим Александром Сергеевичем, то мы сразу столкнемся с парадоксом, обнаружив почти полный разрыв между его теоретическими размышлениями и собственным бытием. Как хозяйственный субъект поэт, сильный в теории, был совершенно беспомощен. В отличие от изображенного им в стихах Евгения Онегина, который в своем хозяйстве умело следовал рекомендациям Адама Смита, поэт проявлял в этих вопросах полную беспечность, а нередко — сказали бы мы теперь — и безответственность.

Несерьезность Пушкина в практических вопросах была так велика, что современные исследователи сочли целесообразным посвятить этой теме специальную книжку, которая называется «Пушкин и деньги». Но быть может, в этой особенности пушкинского гения проявилась наша исконная национальная черта: русскому человеку свойственно в решении экономических вопросов проявлять время от времени легкость в мыслях необыкновенную. И тут снова приходится вспомнить об опыте наших так называемых «реформ» последнего времени. Гайдар и его коллеги могут гордиться лестным сходством с Пушкиным — нашей национальной гордостью: они, подобно великому поэту, тоже читали книги зарубежных теоретиков и тоже не смогли толком применить их на практике. Правда, в отличие от них Пушкин и не пытался этого делать.

Критически высказываясь о бытовой неумелости Пушкина, следует вспомнить, что за этим стоит и некий наш национальный позитив. А именно — присущее русскому человеку принципиальное неприятие идеологии потребительства как главенствующего жизненного принципа, столь прочно усвоенного западной цивилизацией. Говоря в этой связи о Пушкине, достаточно вспомнить «Скупого рыцаря» или героя «Пиковой дамы» незадачливого русского немца Германна.

Иссушающая человеческую душу власть денег хорошо знакома Пушкину. Может быть, именно поэтому он столь решительно и даже чуть ли не с презрением отвергал эту власть в своей собственной жизни? «Я деньги мало люблю, — писал он жене, — но уважаю в них единственный способ благопристойной независимости».

Читая его сочинения, можно составить целый стихотворный компендиум по разным типам хозяйственной деятельности. Вот данное на примере поместья Лариных описание натурального хозяйства:

Она езжала по работам,

Солила на зиму грибы

Вела расходы, брила лбы.

А вот о крепостнических порядках:

Барство дикое, без чувства, без закона

Присвоило себе насильственной лозой

И труд, и собственность, и время земледельца

А теперь о торговом капитале:

Торгует Лондон щепетильный

И по Балтическим волнам

За лес и сало возит нам

Всё, что в Париже вкус голодный,

Полезный промысел избрав,

Изобретает для забав,

Для роскоши, для неги модной.

И, наконец, точный портрет макроэкономики:

Как государство богатеет,

И чем живет, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет.

«Пока свободою горим…» — кто из нас не помнит с юности эти чеканные строки? Но свобода — для чего? — спрашивает Пушкин и отвечает: для творческого порыва, для активного деяния. Раскованный творческий порыв — вот главный смысл человеческого бытия. Сразу вспоминаются страницы, с которых встают образы Моцарта, Петра Великого, а в какой-то степени — и Пугачева с его притчей о свободном орле и вороне, питавшемся мертвечиной.

Но тут возникает вопрос: творчество — во имя чего, деяние — ради каких целей? Простых ответов на этот вопрос не существует. «Живая власть для черни равнодушна, — горестно рассуждает Борис Годунов, — она любить умеет только мертвых».

Кажется, с ним соглашается и сам Пушкин, когда, обращаясь к другу поэту, говорит:

— Доволен? Так пускай толпа его бранит

И плюет на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник.

Но Пушкин не был бы Пушкиным, если бы на этих презрительных нотах остановилось движение его мысли. Гений и толпа, творческий порыв и глупость черни, которая достойна лишь презрительного равнодушия, — это одна тема. Но тут же возникает другая:

Но, знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?

Не войском, нет, не польскою подмогой,

А мнением, да! Мнением народным.

Слово сказано: народ, народное мнение! Блестящий диалектический поворот: власть сильна мнением народным. Народ — не толпа, дух народный, его история, живые традиции — вот что определяет судьбы страны.

Вглядываясь в реалии николаевской России, друг Пушкина Чаадаев с отчаянием писал о мертвом застое, о враждебности всякому прогрессу, о том, что ни одна полезная мысль не рождается на бесплодной почве нашей родины. Два десятка лет спорил с ним Пушкин, соглашаясь и не соглашаясь одновременно. «Святая Русь. Мне становится невтерпеж, — писал он Чаадаеву. — Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног. Если царь даст мне свободу, то я месяца не останусь». В его стихах звучит гневное презрение к рабству и к рабам, которые примирились с рабством:

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

И в этих инвективах несвободе Пушкин сходится во мнениях с Чаадаевым. Но если тот не питает никаких надежд на иную судьбу для России и ее народа, то автор «Бориса Годунова» думает иначе. И словно обращение к охладевшему душой старшему товарищу звучат его пламенные строки:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы.

В долгом споре поэт победил философа — в последние годы своей жизни Чаадаев сам признал это.

Зададим сами себе вопрос: разве все эти споры, все это движение мысли, ищущей дорогу к истине, утратили интерес для нас перед лицом наших сегодняшних проблем? Ни в малой степени. А потому беседы с мудрым поэтом полезны и поучительны для нас в наших сегодняшних раздумьях над теми же вопросами.

И если присмотреться к этим вопросам с высот современной науки, то и тут диалог с Пушкиным может дать немало полезного. Известен тезис Маркса: бытие определяет сознание. Известна и альтернативная точка зрения — сознание определяет бытие. Но выбор того ил иного из этих тезисов не может изменить догмы социальных наук: социальные явления следует объяснять социальными же факторами.

И лишь недавно французский социолог С.Московичи, проанализировав труды классиков социологии Э.Дюркгейма, М.Вебера, Г.Зиммеля, опроверг эту догму. В основе социальных движений лежат психологические факторы, утверждает он. Эпицентром динамичной модели общества является homo credens — человек верующий, носитель творческой идеи. Но разве не то же самое растолковывает нам на страницах своих произведений Пушкин — не только поэт, но и философ?

Но не только своим творчеством, самой своей жизнью дает нам Пушкин высокие уроки философии и социологии. В бесчисленных сочинениях о его жизни можно прочитать, что в гибели поэта виновны «свет», двор, жена. Это так и не так: решения, приведшие к роковой дуэли, принимал сам Пушкин. Пушкин сам выбрал свою судьбу, полностью осознавая, какой шаг делает.

И тут снова уместно вспомнить современную теорию субъектной деятельности. Как утверждают А.В. Брушлинский и С.Л. Рубинштейн, не бытие и даже не психические факторы, а сам субъект, находящийся внутри бытия и обладающий психикой — иными словами, волей и собственными представлениями о высших ценностях, о смысле жизни, — творит и свою судьбу, и историю. Снова дадим слово Пушкину, который, кажется, все это прекрасно понимал за полторы сотни лет до авторов современных теорий. Тем, кто в этом сомневается, советуем перечитать написанные Пушкиным истории Петра Великого и пугачевского бунта.

Следующий аспект субъектно-деятельной теории — народ и человек, их взаимосвязь и взаимодействие. Нет и не может быть сомнений в искренней и горячей любви Пушкина к своему народу и к своей родине. Но можно ли на этом основании провозглашать Пушкина, как это делает Г.П. Федотов, певцом Империи? И даже еще более парадоксально — певцом Империи и Свободы? Мне не хочется тратить время на споры с весьма неглупым старым философом — это увело бы от нашей темы, — лучше сошлюсь на самого Пушкина. Не думаю, что автора «Медного Всадника», «Деревни» и «Станционного смотрителя» можно без больших отклонений от истины зачислять в ряды защитников virtutis imperiais — имперских добродетелей, — как выразился бы Федотов. Уместно снова вспомнить и историю Петра Великого, над исследованием которой работал Пушкин: и деятельность самого царя-реформатора: его эпоха рисовались поэту далеко не в одних только светлых тонах.

И вновь хочется остановиться и оглядеться вокруг. И сразу же вспоминаются невеселые пушкинские строки:

— Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу

— Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный

И рабство, павшее по манию царя?

Взойдет ли, наконец, прекрасная заря?

Но не таков Пушкин, чтобы позволить нам грустить долго. Он снова возвращает нас к теме свободного движения мысли: «Никакая власть, никакое правление не может устоять противу всеразрушительного действия типографического снаряда… Мысль! великое слово! Что и составляет величие человека, как не мысль? Да будет же она свободна, как должен быть свободен человек».

Пушкин нашел совершенно исключительный аргумент теодицеи — оправдания Бога, допустившего в мире зло:

За что на Бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать!

Конечно же, поэт здесь излишне скромен: свободно все его творчество.

Проблема свободы у Пушкина соседствует, тесно переплетается с другой, не менее важной проблемой — совести, нравственного начала.

— Да, жалок тот, в ком совесть нечиста.

/Борис Годунов/

— На совести усталой много зла, быть может, тяготеет.

/Дон Гуан/

— В их сердце дремлет совесть, она проснется в черный день.

/Братья-разбойники/

— Совесть — когтистый зверь, скребущий сердце.

/Скупой рыцарь/

Читая эти строки, хочется спросить, в каком виде явится совесть некоторым нашим современным продажным политикам — в виде Каменного гостя или Пиковой дамы? Или так и не явится?

Но вернемся к Пушкину. Вот еще один диалектический поворот связки «совесть и свобода»: бывают обстоятельства, когда человек, сам того не желая, лишается возможности действовать свободно и по совести. Вспомним сцену нелепого столкновения Онегина с Ленским по совершенно пустяшному поводу. У Ю.М. Лотмана есть блестящий разбор этого эпизода, закончившегося трагедией. Анализируя неписаный кодекс дуэли, провоцирующее поведение Зарецкого — секунданта Ленского, поступки Онегина, стремившегося по возможности замять дело, Лотман убедительно показывает, что Онегин против своей воли оказался перед выбором — либо прослыть бесчестным человеком, либо застрелить друга. В подобных условиях человек поневоле как бы превращается в автомат.

Что можно противопоставить таким обстоятельствам? Только одно, отвечает Пушкин, — абсолютную верность нравственному императиву. Этот его ответ дан в повести «Капитанская дочка», а также в милом идеале Татьяны Лариной.

Правда, сам Пушкин в быту бывал по временам далек от собственного высоконравственного идеала и нередко грешил против него. С этим расхождением реальной жизни поэта с его нравственным идеалом связана, между прочим, одна из загадок творчества Пушкина, о которой писал еще Гоголь в своих «Выбранных местах из переписки с друзьями». Что можно вынести из его сочинений о нем самом? — спрашивал Гоголь. В стихах каждого поэта отражается его личность, один Пушкин, продолжает Гоголь, исключение: поди, улови его характер как человека! Об этой странной двойственности Пушкина — легкомысленности, раздражительности и даже цинизме в жизни и высокой нравственности, мудрости и светлой жизнерадостности в стихах — мы еще поговорим позже.

Но Николай Васильевич неправ: о своих личных проблемах Пушкин достаточно откровенно рассказывал в своих стихах.

Когда для смертного умолкнет шумный день

И на немые стены града

Полупрозрачная наляжет ночи тень,

И сон, дневных трудов награда,

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток…

Написать такие строки мог только человек духовно одинокий. У поэта, ставшего в его зрелые годы философом, друзей, с которыми моно было бы говорить о главном, уже не было, остались только приятели — Вяземский, Соболевский, кто еще? Был Жуковский, но это был скорее не друг душевный, а опекун. Одиночество оказалось уделом гения в конце жизни.

Враги его, друзья его

(Что, может быть, одно и то же)…

Этот непереносимый груз безысходного одиночества, в конце концов, и убил поэта. Пуля Дантеса сыграла здесь лишь случайную роль. Но где тот источник, из которого Пушкин черпал свою нравственную силу? Этот источник — русская природа. Вряд ли найдется в России второй такой поэт, который посвятил бы родной стороне так много стихов, причем удивительно разных. Вспомним, Пушкин вошел в русскую поэзию, прочитав перед стариком Державиным «Навис покров угрюмой ноши…» В середине жизненного пути он писал уже иначе:

— Иные нужны мне картины:

Люблю песчаный косогор,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи

Да пруд под сенью лип густых,

Раздолье уток молодых.

А закончил торжественным гимном новому поколению: «Здравствуй, племя младое, незнакомое…»

И эта тема — тема любовного, бережного отношения к природе — также удивительно современна и, конечно же, вписывается в проблематику философии хозяйства. Одна из наиболее острых мировоззренческих проблем современности — деонтологизированный субъективизм, вошедшее в плоть и кровь западного менталитета противопоставление субъекта миру окружающей природы, привычка воспринимать этот мир как собственную мастерскую, в которой можно все перестроить сообразно своим вкусам. А следствием такого отношения к природе стал современный глобальный экологический кризис, который угрожает сегодня гибелью не только человечеству, но и биосфере Земли в целом.

Наш великий поэт и в этом отношении дает нам великолепный нравственный урок, потому что современный этический кодекс невозможно рассматривать без экологического императива.

Поэзия Пушкина, как никакая другая, кажется нам удивительно легкой и прозрачной. Но если приглядеться повнимательнее, за этой кажущейся простотой и легкостью можно обнаружить нечто иррациональное, трансцендентное. Гений, пишет по этому поводу философ и богослов С.Н. Булгаков, созерцается нами как некое чудо, творческое откровение, которое содержит в себе нечто новое, оригинальное, недоступное рациональной рефлексии. «Но лишь Божественный глагол до слуха чуткого коснется», как открываются перед поэтом врата вдохновенной интуиции. Именно в этом, пишет Булгаков, и заключается разгадка секрета, благодаря которому в поэте может совмещаться величайшее ничтожество с высоким наитием «Божественного глагола», два плана жизни без всякой видимой связи между ними.

О значении пророческого порыва к трансцендентному для философии хозяйства думал С.Н. Булгаков. Мне хочется в этой связи остановиться на близком к этим идем принципе Неопределенного Многообразия, который сформулировал П.А. Сорокин и с которым он связывал становление в нашу эпоху нового интегрального типа культуры. Пытаясь раскрыть содержание этого трудно уловимого феномена, Сорокин формулирует концепцию истинной и абсолютной реальности. Однако истина, необходимость которой Сорокин ясно ощущает, словно ускользает от него, и он не без некоторого раздражения восклицает, переходя на латынь: misterium tremendum et fascionosum (тайна ужасающая и захватывающая).

Но главное Сорокин все же уловил верно: в основе этой тайны лежит сверхчувственная интуиция, сверхрациональный способ постижения истины. Интуиция, повторяет Сорокин вслед за А.Бергсоном, — это тот инструмент, с помощью которого человек достигает всех вершин в области творческой деятельности. А первоисточником этих открытий является сверхсознание, управляющее интуицией.

Если в наше время ученые ведут мучительный поиск путей к трансцендентному источнику знания, то для Пушкина тут не было загадки. Достаточно перечитать диалоги Моцарта и Сальери, и все станет для нас ясно. Их спор — это смертельный поединок homo economicus — «экономического» человека, — для которого превыше всего узко эгоистические интересы, и гения интуиции, вдохновляющегося принципами творческой неэгоистической любви. Моцарт погибает в этом поединке идей, но в веках победа остается за ним.

Принимая вслед за Сорокиным, Бергсоном, Булгаковым и другими философами фундаментальное значение сверхрациональной интуиции, мы имеем сегодня возможность приблизиться к разгадке механизмов, которые стоят за этим феноменом. Речь идет о концепции семантики мэона, сформулированной в работах В.В. Налимова и Л.В. Лескова. Суть этой концепции состоит в том, что постулируется существование двухслойной структуры Универсума — физического мира, содержащего материальные объекты, и мира семантического, объективным референтом которого является мэон — информационная структура квантового вакуума. У нас нет ни возможности, ни необходимости рассматривать здесь эту концепцию сколько-нибудь подробно; ей посвящены специальные работы. Отметим только, что согласно этой концепции именно семантический потенциал мэона служит первоисточником интуиции.

Одна из основополагающих идей синергетики — альтернативный характер виртуальных эволюционных сценариев. И здесь опять слово берет Пушкин: эта идея ему хорошо знакома, он умело использует ее в своих сочинениях. Быть может, наиболее яркий пример ее применения — альтернативистика возможных судеб Ленского и Онегина в зависимости от той или иной игры случайных факторов. Превосходный разбор этих вариантов судьбы героев романа выполнен Ю.М. Лотманом.

И здесь проявляется еще одно удивительное проникновение пушкинского гения в нюансы будущих теорий: фундаментальная роль случайностей в зоне бифуркации, когда спокойное течение жизни нарушается. Что ж, может быть, нам пора уже перестать удивляться тем сюрпризам, которые нам вновь и вновь демонстрирует Пушкин.

Опираясь на новейшие представления физики квантового вакуума, теории самоорганизующихся систем (синергетики) и концепцию семантического пространства, мы можем высказать гипотезу о тайне пушкинского гения. Быть может, разгадка этой тайны кроется в редкостной силе его природного дара входить в контакт с семантическим потенциалом мэона и оперативно декодировать поступающие оттуда импульсы информации, превращая их в тексты. Одновременно становится понятной и другая особенность характера Пушкина — парадоксальное совмещение двух, казалось бы, несовместимых и взаимно исключающих жизненных планов. Впрочем, Пушкин, похоже, и сам прекрасно осознавал причины этих особенностей своего поэтического дара и достаточно подробно описал их в своих стихотворениях «Пророк» и «Поэт» (помните: «Пока не требует поэта / К священной жертве Аполлон…»?).

Но вернемся к вопросам связи трансцендентной наполненности бытия с актуальными задачами философии хозяйства. В руках у меня монография А.С. Панарина «Политология. О мире политики на Востоке и на Западе». Вот некоторые из тем, которые обсуждаются на ее страницах: интенция (духовный настрой), синкретика (взаимная адаптация разнородных начал), драматургия современной общественной жизни, обусловленная взаимодействием базовых архетипических начал, восточнохристианская традиция в постсоветскую эпоху. Прямая связь этих проблем с темой трансцендентальности бытия очевидна.

На последних страницах монографии Панарина начинают звучать все более тревожные ноты: он пишет о глобальном кризисе, об идеологии алармизма, о натиске танатоса — персонифицированном образе трансцендентальных сил, несущих смерть. Надо признать: основания для тревоги у нас сегодня более чем серьезны, хотя автор настоящих заметок придерживается на этот счет в целом более оптимистических взглядов. И в этом он вполне солидарен с Пушкиным.

Чтобы пояснить эту последнюю мысль, приведем обширную цитату из Льва Шестова: «Сфинкс спросил его: как можно, глядя на жизнь, верить в правду и добро? Пушкин ответил: да, можно — и страшное насмешливое чудовище убралось с дороги. И в этом мужестве перед жизнью — назначение поэта».

Это удивительно светлое и бодрое мироощущение — именно то, чего нам, русским людям XXI века недостает более всего. А потому диалог с нашим великим поэтом не только полезен в нашей сегодняшней повседневности, столь сложной, запутанной, насыщенной проблемами, которые по временам кажутся неразрешимыми, но и жизненно необходим.

4.1. Что есть истина?

Откроем роман М.А. Булгакова «Мастер и Маргарита». Уже с первых строк становится ясно: главное, что интересует его героев — это поиски истины. Начитанный Берлиоз растолковывает невежественному стихотворцу Ивану Бездомному суждение историков — материалистов о евангельских преданиях. И тут же загадочный иностранный профессор Воланд утверждает: эти предания истинны и никаких доказательств для этого не надо. Впрочем, истины бывают разные, и одну из них Воланд готов предъявить Берлиозу, который доверяет только науке.

Жуткое и, казалось, совершенно неправдоподобное предсказание Воланда немедленно сбывается на глазах изумленного Иванушки. Бедняга спешит к «Грибоедову», чтобы поведать об открывшихся ему истинах и потребовать послать мотоциклистов с револьверами на поимку зловещего профессора.

Затем этот несчастный Иванушка, попав в сумасшедший дом, выслушивает сначала лекцию о медицинских истинах от светила психиатрической науки профессора Стравинского, а позже — продолжение рассказа о евангельских истинах от Мастера. Об истине говорят Понтий Пилат, Иешуа Га-Ноцри, Левий Матфей, Каиафа, а по-своему даже Иуда. Похоже, истину стремятся узнать все — и конферансье Жорж Бенгальский, и председатель акустической комиссии товарищ Семплеяров. И оба немедленно получают такие «разъяснения», которых никак не ждали.

Все новых вопросов и новых ответов об истине так много, что это, похоже, и есть тот основной стержень, вокруг которого развертывается все действие романа. Но если это верно, то перед нами произведение высокого искусства, за тонкими художественными кружевами которого таятся размышления над самыми глубокими тайнами человеческого бытия. Может быть, именно в этой многослойности текста романа, в его скрытой загадочности и заключается причина того неувядающего интереса, который вызывает у читателей это произведение Булгакова на протяжении уже нескольких десятков лет.

Если в этих рассуждениях нет ошибки, то у нас появляется увлекательная возможность обсудить важные и глубокие философские вопросы — о смысле жизни, об основных ценностях, о человеческой свободе — с весьма умным и проницательным собеседником, каким был автор знаменитого романа. Ставя перед собой такую задачу, мы должны будем по-новому прочитать роман, стремясь разгадать тайные шифры, за которыми скрывал — вынужден был скрывать по условиям эпохи — свои мысли М.А. Булгаков.

Пытаясь прочитать роман как философское сочинение на тему об истине, начать целесообразно с уточнения самого термина. Итак, что же такое истина?

Откроем философский энциклопедический словарь. «Истина, — говорится там, — это адекватное отражение действительности субъектом, воспроизведение ее такой, какова она есть вне и независимо от сознания». Наверное, именно такое определение приводил Берлиоз в своих лекциях, которые читал в Литературном институте или где-нибудь еще. Объективно и вне нашего сознания — если понятие истины и в самом деле сводится всего лишь к подобным плоским истинам (извините за тавтологию), то разговор на эти темы будет всего лишь пустым умничаньем и на него не стоит тратить времени. Но нельзя себе представить, чтобы умнейший Михаил Афанасьевич Булгаков мог довольствоваться подобными трюизмами.

И раз уж мы приняли решение дать философское прочтение романа, то попытаемся задать тот же вопрос об истине тем, кто поумнее составителей философской энциклопедии. Выберем в качестве консультанта одного из наиболее глубоких русских философов — Н.А. Бердяева.

«Истина, — говорится в его книге «Творчество и объективация», — не есть отражение мира таким, каким он есть и представляется, а есть борьба с тьмой и злом мира. Познание истины есть самовозгорание света (логоса) в существовании (в бытии), и этот процесс происходит в глубине бытия, а не противостоит бытию… Истина — духовна, она в духе и есть победа духа над бездуховной объективностью мира, — мира вещей. Истина есть пробуждение духа в человеке, приобщение к духу».

Чтобы выделить это духовное, смыслосодержащее понимание истины, Бердяев пишет его с заглавной буквы — Истина, противопоставляя истинам общеобязательным, находящимся во власти объективации типа «дважды два четыре».

Н.А. Бердяева считают одним из основоположников философии экзистенциализма, которая выдвигает на первый план уникальность человеческого бытия, человеческой личности как высшей ценности. Комментируя приведенное им определение истины, следует признать, что с его точки зрения понятие истины тождественно высшему смыслу человеческого бытия, оно имеет очевидную этическую направленность и фактически тождественно добру. Такой выбор истины далеко не всегда оказывается легким делом, за него надо бороться, а иногда он требует жертвы. Разумеется, подобное понимание истины далеко от принципов логического позитивизма, прагматизма или диалектического материализма в стиле всезнающего Берлиоза, но зато оно значительно ближе к той философии, на основе которой М.А. Булгаков выстраивает свой роман.

Но если мы правильно разгадали то философское пространство, на фоне которого разворачиваются события романа, то, следуя логике экзистенциализма, мы должны обратиться к рассмотрению двух других фокусов, которые, взятые в совокупности, образуют центральную триаду этой философии, а именно категорий личности и свободы.

Обратимся снова к помощи Бердяева. «Личность, — разъясняет он, — не есть биологическая или психологическая категория, но категория этическая и духовная». «Личность есть не субстанция, а акт, творческий акт… Личность есть активность, сопротивление, победа над тяжестью мира, торжество свободы над рабством мира». Но личность и эгоцентризм — антиподы, продолжает философ: эгоцентризм — это двойное рабство, рабство у самого себя и у всего, что не — я, у мира.

Эти суждения о сущности личности разделяет также и классическая философия. Гегель в «Философии истории» писал: человек является целью в себе благодаря тому началу, которое сперва было названо разумом, а поскольку оно проявляется в деятельности и само себя определяет, — свободой.

Главное в личности, продолжает свою мысль Бердяев, — свободное творчество и пророческое начало. «Творческая личность ведет борьбу за первородность, изначальность, чистоту нравственной совести и нравственной мысли при постоянном сопротивлении охлажденной коллективной нравственной совести и мысли, духа времени, общественного мнения… Этика творчества есть всегда профетическая, обращенная к будущему этика и потому идущая от личности, а не от коллектива, но направленная социально».

Остается применить масштаб этой экзистенциальной философской триады к оценке романа Булгакова. И тогда сразу приходится сделать наблюдение, которое может показаться удивительным: из числа более чем 500 появляющихся на страницах романа персонажей свободными творческими личностями можно, пожалуй, назвать лишь двоих — Мастера и Иешуа Га-Ноцри. Мастер, правда, не выдерживает накала борьбы за утверждение истины и отказывается даже от собственного имени. Зато в равнодушном ко всему прокураторе Иудеи после того, как он трусливо отправил на Голгофу несчастного философа, вдруг просыпается совесть.

Из других героев романа больше никто не удовлетворяет тем критериям, которые были сформулированы выше. Если быть более точным, то к ним надо причислить еще одного — самого автора романа, личное присутствие которого явно ощущается на многих его страницах, особенно в заключительной части.

Обращаясь к правительству СССР с письмом о своей работе, Булгаков не побоялся написать, что он горячий поклонник свободы творчества. «Полагаю, — писал он, — что если кто-нибудь из писателей задумал бы доказать, что она ему не нужна, он уподобился бы рыбе, публично уверяющей, что ей не нужна вода».

А, характеризуя свое собственное творчество, он писал: «Черные и мистические краски (я — мистический писатель), в которых изображены уродства нашего быта, яд, которым пропитан мой язык, глубокий скептицизм в отношении революционного процесса, происходящего в моей отсталой стране, и противопоставление ему излюбленной и Великой Эволюции, а самое главное — изображение страшных черт моего народа, тех черт, которые задолго до революции вызывали глубочайшие страдания моего учителя М.Е. Салтыкова-Щедрина» (цитируется по книге Б.Сарнова). И если за столь откровенные признания писатель не был тут же отправлен в Гулаг на десять лет без права переписки, то это прямое свидетельство глубокого, хотя и тайного уважения к нему властителя страны И.Сталина.

Из слов Булгакова становится ясно, какие истины он стремится высветить в своем романе. Ему важны не столько отдельные герои, а страна, населяющий ее народ, его исторические судьбы. И чтобы достаточно рельефно и убедительно выразить драматизм этой эпохи, которая, несомненно, представлялась Булгакову историческим безвременьем, ему было вполне достаточно этих двух или трех героев, которых хотя и в разной степени, можно было назвать личностями. Неудивительно, что участь обоих оказывается драматичной, хотя и по-разному. Иешуа последователен до конца и ни от чего не отрекается, а потому оказывается достоин света. Мастер капитулирует перед трудностями и сжигает свой роман — дело всей жизни, — и получает лишь покой в сфере Воланда.

Почему же так поразительно мало личностей в том московском социуме, который изображает Булгаков? Что это — отражение реальной ситуации или аберрация критического взгляда сатирика? Вспомним доклад Хрущева на ХХ съезде партии — Сталин осужден за «культ личности». Парадокс: Сталин, умевший уничтожать личности и подавлять их свободу, осужден за то, что захотел стать личностью!

Обратимся снова к свидетельствам русских мыслителей. Славянофил Ю.Ф. Самарин, 40-е годы XIX в.: «Общинное начало составляет основу, грунт всей русской истории… оно полагает высший акт личной свободы и сознания — самоотречение». Уже отсюда ясно: если в государстве нет общества свободных личностей, ему необходим властитель — необходим и его культ. Революционер Н.Г. Чернышевский, 70-е годы XIX в.: «Исторические обстоятельства развили в нас добродетели чисто пассивные, как, например, долготерпение, переносливость к лишениям, обидам и всяким невзгодам… Нельзя выдрессировать человека так, чтобы он умел, например, быть энергичным на ниве и безответным в приказной избе. Он будет таким же вахлаком и за сохой». Философ — монархист И.А. Ильин, 20-е годы ХХ в.: в России личная духовность «в массах была не укреплена, не воспитана и не организована, а в смысле государственного разумения и навыка совершенно слаба».

Но эта исторически предопределенная подавленность личностного начала имела тягостные последствия. Первое из них — привычка жить по принципу «каждый за себя и каждый для себя». «Время ужасающего индивидуализма, хищничества, зависти, бессердечия к чужим страданиям», — такой запомнилась послереволюционная Россия И.Бунину. И разве не за эти черты наказывают московских обывателей разбитные и насмешливые спутники Воланда — Коровьев и Бегемот? Жулики, стяжатели, взяточники, обманщики — каждый получил по делам своим. Есть, однако, и житейская альтернатива свободы, также неплохо представленная в русской ментальности, — это стремление к вольности, к произволу по отношению к другим людям, к «карамазовской стихии» или, как минимум, к элементарному захребетничеству за чужой счет. Подобных захребетников, уютно устроившихся на ниве литературы, автор романа ненавидит особенно люто — причин для этого у него было более чем достаточно, — и чтобы пояснее выразить свое отношение к ним, наделяет уничижительными именами: Квант, Латунский, Ариман, Богохульский, Павианов, Чердакчи и т.п.

Ну что же, — задумчиво рассуждает Воланд, всматриваясь в окружающую его обстановку, — они люди как люди… Квартирный вопрос только испортил их… Ну, легкомысленны, что же. Но милосердие иногда стучится в их сердца…

Свободному человеку тяжело в этой затхлой атмосфере всеобщей бездуховности. Но тем сильнее озаряет ее вспыхивающий внезапно яркий свет беззаветного и всеохватывающего высокого человеческого чувства. Это любовь Маргариты к Мастеру и самоотверженная преданность Иешуа, которую испытывает Левий Матфей. В свете этих светозарных порывов меняется весь мир и, словно после очистительного дождя, на небосклоне появляется радуга надежды…

А кто же все-таки Воланд, этот загадочный «профессор»? Можно подумать, что такой вопрос неуместен: он сам называет себя — князь тьмы, охваченный сомнением отверженный ангел, Люцифер. Функции этого традиционного в истории культуры персонажа хорошо известны: бес-искуситель, гений зла, фальшивый советчик, вечный обманщик. Но Воланд, каким мы узнаем его из романа Булгакова, не делает ничего подобного. Убивает он только одного человека — бывшего барона, а теперь провокатора и доносчика Мангеля, но тот вполне заслужил свою участь. Наказывает кое-кого, но тоже совершенно справедливо. И нередко проявляет добрые чувства, например, по отношению к Мастеру и особенно к Маргарите.

Говорят, короля играет его свита. Может быть, спутникам Воланда принадлежит во всей этой истории сатанинская роль? Тоже ничего подобного: перед нами скорее компания разбитных весельчаков, придумывающих все новые трюки, — как правило, остроумные и забавные, хотя и не всегда безобидные. Однако все их жертвы заслуживают своей участи, эти странные бесы ни разу не совершили поступка, который можно было бы назвать злым.

Но есть и другие странности. Воланд утверждает, что он лично присутствовал на допросе Иешуа, а потом и на Голгофе, во время казни. Но вчитайтесь в роман, который сочинил Мастер и в котором, по словам самого Воланда, все угадано совершенно точно, — на присутствие этого свидетеля там нет ни единого намека. А чтобы все запуталось еще больше, к концу повествования мы узнаем, что Воланд, дословно цитирующий произведение Мастера, оказывается, ничего не знает о его сочинении.

А вот Воланд разговаривает с отрезанной, но на мгновение ожившей головой Берлиоза.

— Все сбылось, не правда ли? — говорит он, глядя в живые, полные мысли и страдания глаза погибшего. — Это — факт. А факт — самая упрямая вещь в мире. Вы были горячим сторонником теории, согласно которой с отрезанием головы жизнь человека прекращается и он уходит в небытие. Да сбудется же все по вашей теории!

В заключение этой злорадной и почти издевательской речи сообщает несчастному, что, выварив его череп, сделает из него чашу, из которой сам будет пить. Как-то все это мелочно для Сатаны, князя тьмы! Больше похоже на досужие мечтания человека, которому субъекты вроде Берлиоза попортили немало крови. И узнается здесь, пожалуй, сам автор «Мастера и Маргариты».

Что же касается самого факта окончательного ухода в небытие Берлиоза, то он совершенно естественен для человека, по мнению которого все истины в мире сводятся к плоской эмпирической действительности, лишенной какого-либо духовного содержания. Та Истина, о которой Бердяев пишет с большой буквы, для подобных людей не существует, нет для них ни тайн свободной личности, ни порывов высокого творчества, ни горячего пламени чистого человеческого чувства. А значит, нет и самой жизни, только биологическое существование.

И вот последние слова, сказанные Воландом Мастеру: теперь вы можете кончить ваш роман одной фразой (заметьте: он, очевидно, заранее знает, что это будет за фраза).

Мастер как будто ждал этого и, глядя на прокуратора, крикнул:

— Свободен! Свободен! Он ждет тебя!

И от его крика рухнули проклятые скалистые стены. Открылась лунная дорога к небесному Ершалаиму.

Удивительно дружно действуют в этой сцене Воланд и Мастер, как будто за ними стоит некто, управляющий их словами и поступками.

— Свободен! Наконец свободен! — кричит Мастер своему герою. Но ему самому свобода больше не нужна, он от нее отказался. А потому перестал быть интересным и его отправили на покой.

Теперь снова о Воланде. Зададим неожиданный вопрос: а его, князя тьмы, можно ли считать свободной личностью? Вопрос может показаться странным, если вспомнить, как вольно он распоряжается на сцене варьете или в «нехорошей» квартире несчастного Берлиоза. Но таинственная миссия, с которой он прибывает в Москву, явно задумана не им, и великий бал Сатаны он дает потом, такова его дьявольская функция. Так кто же такой Воланд?

В финале Маргарите удается увидеть князя тьмы в его собственном обличии. Что же она замечает? Повод его коня, напоминающий лунные цепочки, коня, похожего на глыбу мрака, шпоры всадника, которые кажутся ей белыми пятнами звезд. Странное дело: шпоры она разглядела, а всадника как будто и не заметила…

Чтобы двигаться дальше, попробуем разобраться в том, на каких архитектурных принципах выстраивает Булгаков то пространство, на котором живут и действуют его герои. Сразу можно сказать, что Евклидовой геометрии оно не подчиняется — достаточно вспомнить бал, который дает Воланд в квартире номер 50. Автор свободно владеет приемами интер- и гипертекста: один текст монтируется внутри другого, ершалаимские и московские сцены перекрывают друг друга, финал размывается и повторяется несколько раз. Культурологи оценивают подобные художественные приемы однозначно: это техника постмодернизма.

Ментальность постмодернизма выдержана в ключе неомифологического сознания. Существо этого художественного стиля состоит в том, что в ткань внешне вполне реалистического произведения вплетаются мифологические сюжеты. Действие уже не подчиняется стреле времени, которое перестает быть одномерным, становится цикличным. Переплетение архаических и бытовых мифов с реальной жизнью Москвы 1930-х годов придает роману Булгакова неповторимую загадочную и увлекательную атмосферу.

И еще один характерный признак постмодернизма — наличие ассоциативных рядов — мотивов. Исследуя эту проблему, Б.М. Гаспаров выявил в романе последовательные параллели — превращения главных героев. Так, Иван Бездомный вначале ассоциируется с Демьяном Бедным, который любил писать на антирелигиозные темы, затем с Андреем Безыменским, травившим Булгакова, а на пороге ресторана «Грибоедов», куда этот герой явился проповедовать открывшуюся ему истину, — с Чацким и, в конце концов, с Иванушкой-дурачком. А в эпилоге мы видим уже почтенного профессора истории Понырева.

Подобная метаморфоза происходит и с Понтием Пилатом. Сначала перед нами жестокий наместник Рима, который не любит никого, кроме своей собаки, а провинцию, куда его определили прокуратором, люто ненавидит. Затем он внезапно проникается чем-то вроде симпатии к нищему бродяжке, речи которого поначалу кажутся ему похожими на бред — разве достаточно для такой перемены, что тот избавил его от мигрени? И, наконец, в эпилоге перед нами всадник с золотым копьем, сын короля-звездочета и красавицы Пилы, который под руку с преданным им когда-то Иешуа по лунной дорожке поднимается в град небесный. Да полно, разве это суровый прокуратор Иудеи?! Тут перед нами кто-то совсем другой. Да он и не казнил никого: не было казни, — говорит ему его спутник. Спорить с этими метаморфозами бесполезно: такова логика постмодерна.

И если мы принимаем эту логику, то можем хотя бы слегка приподнять маску, скрывающую лицо самого загадочного героя романа — Воланда. И тогда неожиданно для себя обнаружим за ней не кого-нибудь, а самого Михаила Афанасьевича Булгакова. В самом деле, кто, как не он, незримо присутствует на допросе Иешуа, а затем вслед за Левием Матфеем поднимается на Лысую гору? И незлобивость проявляет этот персонаж почти во всех эпизодах, где он появляется на сцене, уж никак не дьявольскую. Разве что иногда позволяет себе нечто вроде злорадства, — прочем, вполне справедливого, — как, например, обращаясь к голове Берлиоза. Но это ведь слабость совершенно человеческая.

Этот ассоциативно-мотивный принцип, похоже, позволил Булгакову примерить на себя не только маску князя тьмы, но и его антипода — Иешуа Га-Ноцри, а также Понтия Пилата. То, что Иешуа не Иисус Христос, а лишь его бледная тень, ясно с самого начала. Да иначе и быть не могло: не мог же на страницах сатирического романа появиться сам богочеловек, заявивший о себе — аз есмь свет миру, истинная виноградная лоза. Ничего подобного не может сказать нищий бездомный бродяжка Иешуа, не знающий ни отца, ни матери. Христос сознательно идет на смерть, ибо послан в мир, чтобы взять на себя грехи людей. А Иешуа, заподозрив недоброе, просит Пилата: отпустил бы ты меня, игемон.

Его можно принять за юродивого: кто еще, как будто не замечая моря окружающего его зла, способен с таким упорством повторять, что все люди добры. Даже первосвященник Каиафа, настойчиво требующий его казни, убежденный палач Марк Крысобой и подлый провокатор и доносчик Иуда. И в то же время перед нами совершенно свободный человек, который не боится сказать римскому прокуратору, что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет ни власти кесарей, ни какой-либо иной власти. Человек перейдет в царство истины и справедливости, где не будет надобна никакая власть.

Ни одному древнему мыслителю и в голову не могло прийти что-то подобное. Сам Христос говорил: отдавайте кесарево кесарю, а Божие — Богу. А вот свободный человек нашей эпохи Михаил Афанасьевич Булгаков, вне всяких сомнений, думал именно так, как высказывался герой его романа.

Но неужели и в жестоком прокураторе Иудеи Понтии Пилате тоже есть что-то от добрейшего Булгакова? Прочитаем повнимательнее эпизод, когда Пилат, узнав о рассуждениях Иешуа по поводу власти кесаря, должен принять решение о его казни. Минуту назад он уже готовился помиловать арестанта. И вот теперь его голова «уплыла куда-то, а вместо нее появилась другая. На этой плешивой голове сидел редкозубый золотой венец. На лбу была крупная язва, разъедающая кожу и смазанная мазью. Запавший беззубый рот с отвисшей нижней капризной губой». И тут же прокуратору послышался носовой голос, надменно тянущий грозные слова: закон об оскорблении величества…

— На свете не было, нет и не будет никогда более великой и прекрасной власти, чем власть императора Тиберия! — срывается на хрип голос Пилата, который тут же отдает приказ о казни.

Не поверю, что представитель власти мог так думать о власти. Вспоминаю время своей молодости. Некоторые из нас — людей, от власти весьма далеких, — могли знать, что Сталин был низкорослым рябым человеком с низким лбом, с сухой рукой и с жирными толстыми пальцами. Но кому из нас он виделся иначе, чем в образе грузинского красавца Геловани, исполнявшего его роль во всех кинофильмах? Такова сила извечного архетипа царской власти, непосредственно осененной божественной волей. Никак иначе не мог рассуждать и Пилат. За него эту роль взял на себя свободный художник Михаил Афанасьевич Булгаков.

— Не тебе, безумный преступник, рассуждать о власти божественного кесаря! — это кричит уже не Булгаков, а Пилат. А вот мучиться после этого от укоров больной совести в течение долгих двенадцати тысяч лун (здесь, кстати, элементарная арифметическая ошибка: это всего тысяча лет) Пилат не станет. Гораздо более близко к вероятной истине о последующих годах Пилата писал Анатоль Франс в рассказе «Прокуратор Иудеи». Годы спустя, уже после своего возвращения в Рим он в беседе с другом вспоминает свою жизнь в Иерусалиме.

— С какой истомой танцуют женщины Сирии! — говорит его приятель. — Знавал там я одну такую, позже она примкнула к кучке мужчин и женщин, которые следовали за молодым чудотворцем из Галилеи. Он называл себя Иисусом Назареем и впоследствии был распят за какое-то преступление. Понтий, ты не помнишь этого человека?

— Иисус? Назарей? — Понтий потер лоб рукою. — Нет, не помню. Сотни раз толпы иудеев обступали мое кресло из слоновой кости, требуя казни какого-нибудь несчастного, за которым я не находил никакой вины и который был в моих глазах таким же безумцем, как и его обвинители. Но я вынужден был исполнять их законы, ибо таково было повеление Рима…

Этому Пилату неизвестно, что такое муки совести. Их испытывает совсем другой человек, носящий то же имя, изображенный Булгаковым в своем романе. И тысячелетия спустя он получает не только избавление от этих мук, но и высшую из возможных наград — по лунной дороге под руку со своим старым знакомцем он поднимается к небесному Ершалаиму.

— Мы теперь всегда будем вместе, — говорит ему бродяга-философ, неизвестно как оказавшийся на этой дороге. Впрочем, рядом с ним идет уже не прежний Пилат в его белом плаще с кровавым подбоем, а всадник с золотым копьем, сын короля-звездочета.

Да полно, причем тут постмодернизм и какая-то игра с масками, возможно, скажет кое-кто из читателей. Перед нами мистический роман с элементами сатиры, и нет никакой необходимости прибегать к темным приемам герменевтики, пытаясь растолковать текст, который ясен сам по себе.

Но не будем спешить с выводами. Прежде всего «натягивание» на себя маски своего героя — прием для литераторов не новый. Лев Толстой признавался, что когда писал роман «Анна Каренина», то ощущал себя главной героиней. Нечто подобное испытывал и Г.Флобер, работая над «Мадам Бовари». Однако при этом они не оставляли следов собственной личности в образах своих героев — в полном соответствии с принципами классического реализма.

Техника постмодернизма не такова, — здесь можно иметь дело с симуляциями, годится и смена масок. Булгаков превосходно владеет этой техникой. Спутники Воланда до последних страниц романа не снимают шутовских масок, а когда вслед за ними открывает свое настоящее лицо и Воланд, то Маргарита не обнаруживает под его маской ничего, кроме пустоты. Образы Маргариты и Левия Матфея чисто функциональны и лишены внутренней динамики. О том, каким пучком интертекстуальных ассоциаций оплетено имя Ивана Бездомного, уже говорилось выше.

Не случайно та же техника применена Булгаковым и при раскрытии главной темы романа. Представленная в нем версия евангельских событий мало напоминает канонический текст. Зато она очень похожа на реальную жизнь периода сталинских репрессий. Все эти сцены видит Булгаков, но наблюдает-то их Воланд, который, по его словам, побывал в Ершалаиме. Как же воспринимает происходящее этот немой свидетель — Сатана? Он не делает ни малейшей попытки вмешаться в ход событий, да ему и нет в этом необходимости: все действующие лица — и жестокий догматик Каиафа, и подлый сексот Иуда, и трусливый прокуратор Пилат, и холодный палач Крысобой — и без его подсказок выполняют свою дьявольскую работу.

Так что критик Латунский и другие сторожевые псы системы прекрасно разобрались, какую «пилатчину» изобразил Мастер в своем романе. Неудивительно, что закончить свои дни ему пришлось в сумасшедшем доме. Какие узнаваемые картины! Получается, что техника постмодерна позволила Булгакову донести до читателей то, чего не дали сказать придуманному им Мастеру. И это именно Булгаков, а не Иешуа с Воландом наградил его покоем — Мастер сделал свое дело и заслужил это.

Архитектоника романа «Мастер и Маргарита» выдержана в стиле культурного постмодерна — в этом нет сомнений. В пользу того, насколько свободно Булгаков владеет этой техникой, говорит и такой забавный факт: пассажирского трамвайного маршрута никогда не было на Патриарших прудах. Реальный Берлиоз не смог бы лишиться там головы, даже если бы в нее пришла подобная мысль.

Но остается другой вопрос: как относился автор романа к философии постмодернизма? Изобретатель этого термина Франсуа Лиотар определяет это направление философской мысли как скептицизм по отношению к рационалистической традиции Просвещения. Постмодернизм в философии — это принципиальный отказ от поиска истины, сведение сферы знаний к языковым играм. Место истины занимают симулякры, которые могут вообще не иметь сходства с первообразом.

Превосходный пример художественного произведения, выдержанного в таком стиле универсального постмодерна, — роман «Голубое сало» В.Сорокина. Этот талантливый автор поставил перед собой задачу доказать, что в жизни нет никакого смысла, ничего святого и не может быть никаких удовольствий, кроме секса, обжорства и садистско-мазохистских наслаждений. И вполне успешно справляется со своей задачей — на том мифологическом хронотопе, который он сам сконструировал.

У Булгакова совершенно другие цели. И миф, и вымысел ему нужны для того, чтобы высветить вполне реальные жизненные проблемы. С этой точки зрения фокусом, центральной точкой всего романного действия является бал, который дает Воланд, — похоже, это вообще главное, для чего он прибыл в весеннюю Москву.

Используя тайные возможности четвертого измерения (наверное, Булгакову были знакомы труды П.А. Флоренского по топологии Вселенной), князь тьмы устраивает роскошный бал для своих избранников. По широкой мраморной лестнице поднимаются короли, герцоги, кавалеры, отравители, шулеры, доносчики, изменники, палачи, тюремщики, растлители и прочая дьявольская камарилья. На верхней ступеньке их встречает Маргарита, королева бала. «Мы в восхищении», — улыбается она каждому гостю, который подобострастно целует ей колено. Только одно лицо запомнилось ей в этой толпе — рыжебородый Малюта Скуратов.

И начинается празднество. Гремит оркестр, которым дирижирует сам Иоганн Штраус. На зеркальном полу ловко кружатся пары. В открытом бассейне плещется шампанское. Девушки разносят шипящее на раскаленных углях мясо. Нет, это не сборище пришельцев из ада. Это пир торжествующего зла, которое простерло свои черные крылья над всем миром.

Критики полагают, что сцены этого сатанинского бала навеяны воспоминанием о приеме, который однажды устроил посол США в Москве Буллит. Может, это и так, но, думается, что, описывая со всеми подробностями празднество у Сатаны, мастер имел в виду совсем другие танцы, а именно те дьявольские пляски, которые вела адская камарилья, державшая в те годы абсолютную, ничем не ограниченную власть над Москвой.

Наступает рассвет, и великий бал Сатаны заканчивается. Но черные отблески этого дьявольского торжества видны на многих других страницах романа. Это и полное азарта пьяное веселье в ресторане «Грибоедов», где кружатся тоже какие-то нелюди, монстры от литературы, и сеанс черной магии, который дает в варьете Воланд, — одна из лучших в мировой литературе сатирических пародий на безудержную страсть к потребительству.

Блики этого сатанинского праздника лежат также на многочисленных эпизодах, как бы невзначай рассеянных повсюду в романе. Понтий Пилат заискивает перед человеком в капюшоне — Афранием, имперским «гебешником» в провинции Иудее. «Наташа подкуплена?» — пугается Маргарита, когда ей кажется, что Азазелло знает ее мысли. «Нет документа, — говорит Коровьев, — нет и человека. И, прошу заметить, и не было».

Список подобных с первого взгляда малозначительных эпизодов можно продолжить без труда. При внимательном чтении он позволяют достаточно ясно ощутить ту страшную обстановку всеобщей подозрительности, доносительства и внезапных бесследных исчезновений людей, о которых Булгаков мог рассказать только иносказательно.

Если судить формально, роман заканчивается, в сущности, драматически. Московскую затхлую атмосферу визит Сатаны не возмутил. Рукопись романа Мастера вопреки заверениям Воланда все-таки сгорела на пожаре в его квартире. Сам Мастер вместе с Маргаритой уходят из жизни — они получили «покой» в сфере Воланда. Правда, одного из главных героев — жестокого прокуратора Иудеи — ждет прощение и даже как будто совершенно не заслуженная им награда. А Воланд, завершив свою дьявольскую миссию в Москве, вместе со своими спутниками проваливается без оглядки в черную бездну.

Но техника постмодерна такова, что автору нет необходимости углубляться во внутренний мир своих героев, они нужны ему больше как служебный материал для раскрытия собственного идейного замысла. А потому и читателей мало трогают печали заключительных сцен романа, который в целом оставляет впечатление светлое и жизнерадостное.

И происходит это во многом благодаря тому, что мрачные спутники князя тьмы — темно-фиолетовый никогда не улыбающийся рыцарь Фагот, худенький демон — паж Бегемот и демон безводной пустыни Азазелло натянули на себя шутовские маски и принялись весело проказничать в не очень-то радостной Москве 1930-х годов. И мир вокруг них словно ожил, заиграл яркими красками.

Глубокий философ М.А. Булгаков одновременно в совершенстве владеет техникой масс-медиа. Поэтому его роман читается столь же легко, как «Двенадцать стульев» или «Золотой теленок» Ильфа и Петрова, и оставляет после себя радостное ощущение. А кончается все очистительным огнем, весенней грозой и светлой радугой над Москвой-рекой.

А как же с вопросом, который задает главный герой романа, — что есть истина? На него тоже дается ответ. Но чтобы понять смысл этого ответа, остановимся на том странном выборе, который в конце романа делает Иешуа, — он приближает к себе Пилата, который трусливо предал его, но отвергает Мастера, пострадавшего за то, что верно угадал историю самого Иешуа. Здесь явно сработала не житейская, а какая-то совсем иная логика. Какая? У кого-то из критиков, писавших о романе, встречается догадка: это из-за подсознательного преклонения перед властью — будь то Пилат, или Воланд, или Сталин, чья тень незримо витает над страницами романа, — которое испытывают герои романа, а, следовательно, и его автор. Зная жизнь М.А. Булгакова, можно утверждать, что это глупая клевета. Дело, очевидно, в чем-то другом.

Чтобы разгадать, чем же руководствовался Иешуа, делая свой выбор, попробуем сначала поточнее разобраться в другом вопросе: а кто он собственно такой, этот герой романа — нищий полуюродивый бродяжка или кто-то еще. На нем, несомненно, лежит отсвет богочеловека Иисуса Христа. Если Христос — Истина, то его бытовое отображение Иешуа — стремление к истине, вечный поиск истины. «Благая весть, — писал о существе христианского учения С.Л. Франк, — возвещала не ничтожество и слабость человека, а его вечное аристократическое достоинство… Вся мораль христианства вытекает из этого нового самосознания человека; «восстание рабов в морали»; она вся целиком опирается, напротив, с одной стороны, на аристократический принцип noblesse oblige, и, с другой стороны, на напряженное чувство святынь и человека как существа, имеющего богочеловеческую природу».

Булгаков вырос в культурной семье профессора Киевской духовной академии. Скорее всего, ему были известны суждения об Истине, высказывавшиеся Н.А. Бердяевым, С.Л. Франком и другими русскими философами. Вспомним слова Бердяева: истина есть победа духа над бездуховным миром вещей. Вспомним и слова самого Булгакова о великой Эволюции. Истина — не Абсолют, это сама жизнь в ее вечном движении.

Сломленный обстоятельствами и отказавшийся даже от собственного имени Мастер хочет только покоя — его он и получает. И, разумеется, не в «свете», потому что «свет» — это жизнь, это вечный бой. А вот Пилат измучен проснувшейся совестью, он открыт для диалога — потому интересен для Иешуа (а точнее — для Булгакова).

Если очень подумать, то этот финал можно прочитать и так: это протест против смирения перед мертвящим духом сталинщины. Отрицание этого духа очень жизнерадостно демонстрирует команда Воланда, похоже, посетившая Москву специально для этой цели.

В качестве эпиграфа к своему роману Булгаков выбрал слова из бессмертного произведения Гете. «Ты кто?» — спрашивает Фауст. И Мефистофель отвечает: «Часть силы той, что без числа творит добро, всему желая зла».

И этот выбор вряд ли случаен: философское проникновение в тайны бытия волновало Михаила Афанасьевича Булгакова нисколько не меньше, чем великого автора «Фауста». А потому закончить наше исследование его «последнего, закатного романа» мне хочется, вспомнив полный надежды на светлое будущее заключительный монолог главного героя поэмы Гете:

— Вот мысль, которой весь я предан,

Итог всего, что ум скопил:

Лишь тот, кем бой за жизнь изведан,

Жизнь и свободу заслужил.

5.1. Еще не вечер

Сто лет назад наши далекие предки встречали наступавший ХХ век с радостными надеждами. Вдохновляемые идеями Просвещения о всесилии человеческого разума, верой в нескончаемый технический прогресс и идеологией либерализма, девиз которого состоял в том, что надо сделать как можно более счастливыми как можно большее количество людей. Они были убеждены, что наступает эпоха прочного мира и всеобщего процветания. Основываясь на опыте только что закончившегося XIX века, они переняли от него титанический настрой модернизма и были уверены, что не существует таких задач, которые им не удалось бы решить. Будущее рисовалось их воображению исключительно в светлых и ярких красках.

Но была и другая версия чаяния прекрасного будущего — ожидание победоносной и всеочищающей революционной бури. Молодые бунтари с нетерпением ждали, когда наступят вожделенные дни крушения старого мира, отживших свое пятисотлетних самодержавных порядков. Беспокойный дух модерна вдохновлял и их, правда, не на строительство чего-то нового, а исключительно на разрушение.

Действительность очень быстро опрокинула все эти вдохновенные ожидания. Первая мировая война принесла страшные разрушения и породила бурю революций, прокатившихся по планете. Во многих странах возникли бесчеловечные тоталитарные режимы. А титаническая битва модернизма завершилась Гулагом и Освенцимом. Затем вспыхнул пожар Второй мировой войны, вслед за которой почти сразу началась война холодная, продолжавшаяся более сорока лет.

Разумеется, было бы несправедливо рисовать ХХ век одними только черными красками. Были величайшие победы человеческого гения, замечательные достижения науки и технологии, которые обеспечили небывалый рост качества жизни.

И все же мы вступаем в XXI век с настроением далеко не радужным. Остались нерешенными трудные глобальные проблемы — угроза экологической катастрофы, продолжающийся быстрый рост населения в странах Третьего мира, скорое исчерпание основных энергетических ресурсов — нефти и газа, неостановимо растущий разрыв по уровню жизни между странами «золотого миллиарда» и всем прочим населением планеты.

Словом, полный контраст с тем, как наши далекие предки встречали ХХ век. Тогда было радостное ожидание новых светлых свершений. Теперь господствует эсхатологический дух Апокалипсиса.

Предчувствие скорого Армагеддона охватило, разумеется, не всех. Кое-кто решил, что это не конец, а лишь начало.

Вашингтонские стратеги, завороженные тем фактом, что США стали самой могущественной державой мира, и, решив, что победитель получает всё, и если не сейчас, то потом будет поздно, провозгласили курс на создание новой мировой империи Pax Americana. Ответом на это стали Четвертая мировая война, которая началась 11 сентября 2001 г., когда были взорваны здания Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Эта война совсем не похожа на те войны, которые раньше вело человечество. Во-первых, она объявлена всему цивилизованному миру. Во-вторых, у нее нет того, что можно было бы назвать фронтом боевых действий, но солдаты противостоящей стороны, которые ценят смерть выше жизни, в любой момент готовы нанести внезапный удар там, где их никто не ждет. В-третьих, никто не знает, где находится штаб противостоящей стороны, да и существует ли он вообще, этот штаб.

Словом, наступивший XXI век обещает быть предельно нестабильным и беспокойным. Концентрация многочисленных кризисных явлений может в конце концов вступить в режим с обострением, когда остановить наступление глобальной катастрофы будет уже невозможно.

Но не будем предаваться отчаянию — это самое бесполезное, что можно делать на пороге катастрофы. У нас еще есть время ее предотвратить.

Поставим с этой целью два вопроса. Первый: в чем заключаются глубинные корни современной кризисной ситуации, какие стратегические просчеты поставили мир — и Россию в первую очередь — на последнюю грань коллапса? И второй: существуют ли объективные предпосылки, опираясь на которые, можно было бы внести в нашу базовую концепцию и стратегию такие коррективы, которые позволили бы нам перевести ход истории с тупикового эволюционного сценария на модель устойчивого развития?

В предыдущих разделах книги мы писали, что все кризисные явления, с которыми мир столкнулся в ХХ веке, были заранее предсказаны. Были даны и деловые научно обоснованные рекомендации, каким образом можно было бы предотвратить наступление этих явлений. Можно, конечно, посетовать на тупость и некомпетентность лиц, которым дано было право принимать ответственные стратегические решения и которые не прислушались к предостережениям. Но если все наши неприятности списывать на субъективный фактор, то на иное будущее надежд у нас совсем мало: гении среди этих лиц — явление исключительное.

Более перспективно поискать причины этой драматической невнимательности ЛПР (лиц, принимающих решения) в особенностях их менталитета и мироощущения. Но, принимая такой подход, мы возвращаемся к первому из поставленных нами фундаментальных вопросов. В следующих главах мы попытаемся поискать возможный ответ на этот вопрос.

И если нам удастся приблизиться к ответу на него, то тем самым в нашем распоряжении окажутся и рекомендации, какие изменения следует внести в базовые принципы нашего менталитета, как надо скорректировать систему образования для того, чтобы устранить причины традиционной глухоты к заблаговременным предостережениям против возможных ошибок в принятии решений.

Второй из поставленных вопросов относится к выяснению тех парадигмальных сдвигов в общенаучной картине мира, которые обусловлены последними достижениями фундаментального научного знания. В следующих главах будет предпринята попытка указать на некоторые перспективные направления происходящего в этой области самодвижения науки.

Все это вместе взятое означает, что у нас есть реальные возможности избежать повторения тех непростительных ошибок, которые сделали столь драматическим хода истории ХХ века. Этот императив безошибочности особенно актуален сегодня, поскольку история дала человечеству в целом — и России в особенности — последний шанс принять его к исполнению: очередное промедление приведет, скорее всего, к тому, что на планете исчезнет экологическая ниша, занимаемая биологическим видом «человек разумный». И тогда наступивший двадцать первый век окажется для нас также и последним.